1. «Страшный сон».

Через густой лес, не разбирая дорого, бежали мужчина и женщина средних лет, а вослед им несся волчий вой. Они мчались в ускоренном темпе, насколько хватало выносливости, но вой настигал их быстрее, обволакивал, перекрывал все и так не видные тропы. Мужчина пытался помочь своей спутнице и тянул её за руку… Но безуспешно: вскоре они оказались на маленькой поляне, со всех сторон окруженной теми самыми волками. Адское кольцо все сжималось, сжималось, не давая даже воздуху циркулировать нормально. Горящие глаза жутких тварей, кроваво-красные пасти выступали из тьмы, которая вмиг нахлынула поляну, сквозь этой тьмы гляделись оскаленные жадные клыки. От кошмарного зрелища, беглецы как одно целое слились в один силуэт. Тут не выдержав соблазнения, один из огромных зверев (позже им оказался ватажок стаи) взмыл в воздух и, на мгновение застыв в полете, обрушился на обездоленных. Из его глотки вырвался человеческий смех в унисон с криками спутников… Кровь буквально заполонила всю поляну, темный лес, последний протяжной наполнений болью стон обволок пространство... и Ерлин проснулась. Она сидела на кровати, вся в поту, с гулко бьющимся сердцем. Царившая в комнате тишина окутывала её ледяным одеянием, крик ужаса застрял в горле, но озноб немного охладил жар лихорадки от только что пережитого сна. Девушка провела дрожащей рукой по глазам, в которых ещё плавали кровавые пятна. Когда она отняла руку, ладонь оказалась мокрой от нахлынувших слез: ведь мужчина и женщина, которые стали пленниками обстоятельств, были её отцом и матерью. Ей требовалось немало времени, чтобы обладать чувствами и взять над ними полный контроль. Сон представился чудовищным, мерзким, но бессмысленным. Ведь в Париже конце 1827 года не было и уж тем более не могла быть места ни лесу, ни волкам. В тот час, когда дочь Мэйсона и Гарнет Гранье де Стенвилли, видела как её родители погибали в когтях стаи, они должны были умиротворено спать в своем замечательном особняке на Шоссе д’Антен. Впрочем, мысли к утру развеяться, и Ерлин будет с ними, ибо наступает Рождество. Оглянувшись вокруг, все хранило молчание, но это безмолвие было одушевленным, сквозь него угадывалось легкое, как трепетаные крыл, дыхание – привелегия ранней юности. Вернувшись в свою теплую манящую постель, душа девы по немногу успокаивалась, сердце забилось ровнее, воспоминания о страшном сне начали меркнуть. Чтобы новождения окончательно рассеялось как дымка утреннего тумана, девушка пробормотала короткую молитву, обращенную к ангелу-хранителю, прикрыла веки и заснула. Мгновение спустя спальня вновь погрузилась в не прерываемую ничем мирную дрему. Когда с наступлением утра звон колокола разбудил девушек, Ерлин почти позабыла противный сон. К тому же ничто, и не располагало к меланхолии. Пройдет несколько десятков минут, и пансион, управляемый монахинями братства Сердца Иисусова, распахнет двери парадного подъезда навстречу рождественским каникулам. Тогда невзирая на возмущенные одергивания сестры-надзерательницы, спальни превратились в растревоженный улей. Воспитанницы не могли не думать ни о чем ином кроме празднества, ожидавшего их под родительским кровом. Те кто остается по семейным причинам, ожидали что в такие дни дисциплина в пансионате стнет не такой строгой. Что касается Ерлин, она была счастлива, что её не оставлят на прадники в братстве Сердца Иисусова. Ей поскорее хотелось увидеть в этот вечер свою обворожительную маму, чудесного отца, милый сердцу особняк и даже унылую домроботницу Дофину. А после окончания торжества, деве остается вытерпеть лишь полгода в пансионате, ведь следующей зимой ей исполнится семнадцать. Не то чтобы она как-то особенно любила светскую жизнь, по крайней мере ту, что так ценила её матушка, но покинуть пансион значило навсегда покончить с тягостным для неё принудительным сожительством, и самим духом привилегированного заведения, который она выносила с трудом. От своего отца она унаследовала решительный и горделивый нрав, жажду независимости, азарт, а потому с неприязнью терпела всех этих дочек эимгрантов, прибывших во Францию в обозе завоеватилей-чуэестранцев вместе со старыми королями из рода Бурбонов. На их презрительность она отвечала высокомерным равнодушием. Её прозвали «бонапартисткой», поскольку император дал дворянский титул её отцу. Но эта кличка нисколько не стесняла, напротив, ей казалось, что на лишь украшает её. Ведь крестила Ерлин сама королева Голландии, пусть ныни и свергнутая, а крестным отцом – не кто иной, как Напалеон. Наступившее утро ничто не располагало к суровости. Всё шло своим чередом: утренняя месса и многоразличные благочестивые занятия исполнялись. Наконец наступило долгожданное время облачиться в выходное платье: близился час, когда за воспитанницами начнут прибывать экипажи. В без пяти минут десятого пансионерки уже выстроились в ряд, предстали перед придирчивым взглядом главной наставницы, матери де Берни. А ровно в десять первая упряжка зацокала копытами под порталом, выходящий на улицу Варенн. Одна за одной подкатывали кареты. Мало-помалу дом пустел. В большой прихожей слышались быстрые шаги, принадлежали они Ерлин. Волнение вмиг накатило её, ведь карета матери обычно первая появлялась под порталом особняка. Мысли текли своим чередом и сославшись на то, что кучер возможно опаздывает, она сделала глубокий вздох и слегка успокоилась. Всё это время она была не одна в помещении, в нескольких шагах от неё стояла ещё одна воспитанница. Девушка наблюдала намешливым видом за суетившей девой, что конечно заставила взглянуть Ерлин на неё. Отсуствие плаща и шляпы указывала на то, что юная остается в братстве на все праздники. — Можно предположить, что у вас изменились традиции, - с язвительной улыбкой обратилась девушка к ней. — Впервые за шесть лет ваш кучер опоздал… — Прежде всего надеюсь, что с ним ничего не случилось. Если мой замечательный Грид и торопится каждый раз, то потому, что знает, как я желаю побыстрее очутиться дома. Слова белокурой расмешыли стоящую брюнетку, в смехе которой присутствовали жестокие нотки. — Может он умер? С такого рода людьми это иногда случается. Ерлин метнула в её сторону взгляд который не судил ничего хорошего, решив не отвечать на слова жестокой девицы, она дальше томила себя ожиданием. Та решила же продолжить, чтобы как-то сбавить свою скуку: — Почему же милая моя спутница вы молчите? Ах, да, что может понимать вообще что-либо, дочь какого-то ростовщика в делах подобного как у меня семейства… — Сударыни! Обе противницы разом обернулись. На последней ступени большой мраморной лнстницы стояла мать Эжени де Берни и взирала на них с тем видом невозмутимой величавости. Исполнив реверанс перед матерью де Берни в знак приветствия, Агнесса метнула озлобленный взгляд на Ерлин. — Вам нечего делать здесь, Агнесса, - услышала она. —Ступайте лучше в часовню, помолитесь перед завтраком. Надеюсь молитва напомнит вам о добродетели смирения. Что до вас, Ерлин, незамедлительно отправляйтесь к преподобной матери Бара. Она ожидает вас у себя. — К матери-попечительнице? – в унисон пробормотали обе врагини, после с изумлением взглянули друг на друга. — Ступайте сударыни, иначе будет наказание! Ясно дав понять воспитательницам, что она настроена серьйозно, девушки же метнулись в разные стороны. Напряжение в воздухе заметно рассеялось. Ерлин не покидали мысли, о том, что понадобилось матери-попечительнице от неё. Возможно и впрямь что-то случилось, но эти мысли она опровергала до последнего. Подойдя к простой двери из мореного дуба, девушка остановилась до сих пор размышляя над всей ситуацией, сложившейся вокруг неё. Решив не томить ожиданием мать-попечительницу, она одним пальцем коснулась двери, легко постукивая по ней. Услышав приглашение, она вошла в маленькую гостинную, которая была пустая и ничем выделяющая. К удивдлению девушки, сейчас она стояла у самой двери, и Ерлин потребовалось сделать лишь один шаг на встречу и приземлится перед её ногами. Но ей долго не позволили оставаться в таком положении: преподная Мадлен-Софи тут же склонилась к ней, помогая подняться, и повлекла её к скамье из черного дерева с прямой спинкой. — Присядьте рядом со мной, дитя моё. Голос женщины сменился на успокающий, который влёк за собой ничего хорошего. Резко дверь отходит от своего положения и в дверном проёме появляется господин Варни. Ерлин знала его достаточно хорошо: Лев Варни, поверенный её отца. Разглядев пристально его лицо, белокурая заметила потрясение на нём. — Почему господин Варни здесь? Я ожидала мадемуазель Мартен, нашу домработницу… — Она не приедет, сударыня. Случилась…катастрофа… — Дома? Катастрофа? Что произошло? Да говорите же вы! – не выдержав молчание со стороны матери Мадлен-Софи и господина Варни, Ерлин воскликнула поднимаясь со скамьи. — Из вашего дома пришла плохая весть... – начал Лев Варни, осторожно подходя к встревоженной девушки. — Вынужден вам сообщить, господин де Стенвилл убил свою жену, а после осознав содеянное, наклал на себя руки.