Я – моя левая нога

В ночь двадцать первого апреля мне окончательно надоело быть собой. Тогда я и решилась измениться. Теперь я – моя левая нога. Голова – это ступня, шея – икра, тело – голень, а остальное… Остальное как придаток. Этим придатком я все еще вижу, все еще улавливаю запахи, вкусы, но стараюсь обращать на все это меньше внимания. Все свое естество я постаралась сосредоточить на левой ноге. Теперь я даже не МОЯ левая нога, теперь я просто – левая нога. Утром я вышла на улицу в своей новой форме. Ходить оказалось очень необычно – чувствую любое изменение ландшафта. На голой земле подошва прогибается, трется о кожу, а на асфальте становится плоской, твердой. Стараюсь ходить неспеша, чтобы свыкнуться. Когда опускаюсь вниз, сначала опираюсь пяткой, потом переношу вниз пальцы, немного пригибаю их, разминаюсь. Во время очередного переступа меня словно пронзило иглой – мелкий камешек попал в кроссовок, впился в пятку. Вскоре я почувствовала еще один, затем еще один… И чем больше я свыкалась с новыми обстоятельствами жизни, тем больше камешков начинала чувствовать. Стоило мне пошевелиться, они терзали меня, впивались в кожу, как пиявки, и отпускали только тогда, когда я взмывала ввысь. Пришлось быстро возвращаться домой, иначе я могла бы и умереть от болевого шока… Вернувшись, я вытряхнула из кроссовка все, что было внутри. Теперь чувствую себя гораздо лучше. Двадцать девятое апреля. Я научилась двигать каждым пальцем отдельно. Они теперь как маленькие ручки. Я их разминаю – делаю волну, вытягиваю, хватаю ими небольшие предметы, переставляю с места на место. Сложнее всего оказалось с безымянным – он такой несамостоятельный, инфантильный, прямо олицетворение стадного инстинкта, потому что хочет двигаться только тогда, когда двигаются его соседи. Я злилась на него, толкала изо всех сил на протяжении нескольких дней и в конце концов смогла сделать его полноценным. Вот и очевидный плюс моего перерождения: раньше у меня было всего две руки, а теперь целых пять. Шестое мая. Встретила знакомого, он стал что-то рассказывать. Что он там говорил? Да кто ж его знает… Я бы и раньше не стала его слушать, а сейчас оно мне точно не надо. Пока он бубнил что-то, я кивала. «Эй, ты чего не отвечаешь?» – спросил он меня вдруг. Как это не отвечаю? Я же покивала. Дурак!.. Смотрел мне на голову, а я ведь здесь – в ступне. Хотя откуда ему знать? Объяснять я ему ничего не стала, он бы все равно не понял, да еще посчитал бы, что я сумасшедшая. Ладно, пришлось на мгновение вернуться ко рту. Сказала ему: «Понятно. Ладно, бывай». И обратно – вниз. Восьмое мая. Хорошо, что я работаю удаленно, сидя дома, а то коллеги бы удивлялись, зачем это я стучу по клавиатуре пальцами ноги. Мне теперь так намного комфортнее. Это, на самом деле, очень быстро, да еще и удобно, потому что можно развалить свой придаток на кресле, а самой улечься у клавиатуры. А еще оказалось, что щелкающие под тобой клавиши сильно успокаивают. Одиннадцатое мая. Вдруг проснулась от какого-то грохота за окном. Это на соседней улице возобновили стройку. Затем почувствовала приятный запах яиц и жареных помидоров – сосед перед работой готовил себе омлет. Раньше постоянно слышала этот запах, он заставлял меня вставать с кровати, идти готовить, потому что донимал аппетит. Когда я почувствовала неприятный вкус во рту, как бывает после сна, я поняла страшное – я случайно снова оказалась в голове. Нет-нет-нет, этого мне не надо! С головой я рассталась, пусть она сама по себе болтается. Уж слишком много от нее проблем… Через секунду оказалась дома, снизу. Испуганная, я вся тряслась. Еще бы чуть-чуть, и мое маленькое сердце, которое там – где-то под большим пальцем, могло бы остановиться. Я была наивна, когда говорила, что уже стала левой ногой. Все-таки я пока еще только переучиваюсь быть собой. Восемнадцатое мая. Не могу носить носки, в них ужасно душно. Стоит их надеть, кожа тут же становится неприятной, влажной от пота, что мешает мне дышать и видеть И в обуви то же самое. Я теперь практически все время сижу дома, потому что больше не могу залезать в кроссовок – боюсь, в следующий раз меня стошнит. Двадцать седьмое мая. Я тут осознала, что умею летать. Просто поднимаюсь вверх с помощью бедер и летаю. Рассекаю воздух, пролетаю над кроватью, над столом, над кухней, над раковиной, над всей своей квартирой! А ведь раньше она казалась мне однокомнатной крохой, в которой не то, что не полетаешь, даже не развернешься. Это потому, что я была больше, а теперь я тоже кроха. Если бы каждый человек обрел такое маленькое тело, ни о каких проблемах перенаселения не было бы и речи еще как минимум миллион лет! Летать над моими апартаментами было очень весело, я почувствовала себя ребенком, который впервые пришел на американские горки. Жаль, это продолжалось всего пару дней, а потом стало для меня чем-то обыденным. Теперь слетать на кухню, или в ванную, или в туалет – привычное дело. Первое июня. В глазах помутнело. Я уже давно не пользуюсь ими, потому что слишком далеко от них. Они практически не двигаются, только ловят себе какой-то образ спереди. А мне-то что? Я сейчас только щупаю, потому что хочу только щупать. Мне кажется, тактильные ощущения сильно недооценены человечеством. В первую очередь мы обращаем внимание на то, что видим, а уже потом на все остальное. Ведь я только сейчас стала понимать суть вещей. Например, стол у меня гладкий, по нему двигаться все равно что по льду. А вот пол под ним – просто ужас. Он весь изъезжен моим креслом, изрыт колесами и покрыт занозами. Чтобы не пораниться, я над ним пролетаю. Еще я открыла для себя настоящее блаженство – обои над кроватью. Они мягкие, чуть шершавые и, если поелозить по ним, приятно щекочут. Таких чувств в моей прошлой жизни мне не мог доставить ни один массажист. В общем, если меня где-то будут искать, пусть ищут на обоях, потому что я с них не слезаю пол дня. Теперь я на них даже сплю. Тринадцатое июня. Сильно отросли ногти. Сначала мне даже нравилось – как и у любого маленького зверя, мне нужно оружие, чтобы отбиваться от более крупных врагов. Потом я поняла, что они сильно мешают работать. Чтобы постричь их, мне нужно было воспользоваться теми двумя штуками, которые раньше называла руками. Но они потеряли гибкость, устойчивость, стали как палки из пенопласта, поэтому управлялись с ножницами с большим трудом. Я не смогла даже удобно взяться за них и все же решила самостоятельно сделать дело. Одно неаккуратное движение, ножницы дернулись, и я поранилась – наполовину отсекла себе ноготь на большом пальце, и меня залила кровь. Я сразу полетела к раковине, чтобы помыться, а когда меня накрыло водой, я еще и обожглась, после чего заплакала. Мне до сих пор больно. Шестнадцатое июня. Я устала. Меня уже ничего не радует. Летать – надоело. Стучать по клавиатуре – надоело. Обои – тоже. А нигде, кроме обоев, я и не могу сидеть. Стол слишком скользкий, а пол весь неприятный, покрыт пылью. И работать я перестала – клавиатура тоже в пыли, а помыть я ничего не могу – тряпка мокрая, мерзкая. Еще и рана до сих пор не зажила, все ноет, терзает меня. Тяжело быть левой ногой. Двадцатое июня. Ко мне заходили родители. Только увидали, сразу кинулись с вопросами: «Все в порядке?», «Тебе плохо?». Они разговаривали с той безвольной куклой, которая болталась наверху, а я внизу махала им, пыталась закричать: «Эй, посмотрите, я здесь, внизу!», но они не слышали, только пялились наверх. Затем я попыталась переместиться вверх и сказать им что-нибудь, но не вышло – губы перестали меня слушаться. Я так старалась закричать, что даже в мыслях порвала связки, и все же с губ слетел лишь писк. А родители тем временем вызвали врача. Это был настоящий ужас, словно паралич наяву. Когда он приехал, я уже выбилась из сил и просто лежала. Он осмотрел тело, похмыкал, потом сказал, что это депрессия или типа того, не по его профилю. Он ушел. Родители вскоре тоже собрались на выход. На прощание я обняла ногу мамы всеми своими руками, да так сильно, что она вздрогнула – ей показалось, я ущипнула ее. Тогда они с отцом переглянулись и, видимо, пришли к выводу, что я просто над ними издеваюсь. Мне одиноко. Второе июля. Хочу обратно в голову. Хочу нормально видеть, слышать, чувствовать запах… Но мои глаза практически ослепли, уши оглохли, нюх пропал. Хотела бы я сейчас посмотреть в зеркало. Мне ведь раньше говорили, что у меня красивые глаза. Когда были трудные дни, я любила слушать старый джаз. Желательно записанный совсем давно, чтобы был слышен треск и шипение. Меня это очень успокаивало. А еще мне нравился запах на улице Разина. Там стоит азиатский ресторан, по всей улице можно уловить сладость этих рисовых булочек. Я их брала домой, когда было лень готовить. Мне так захотелось вспомнить их вкус, что я решилась выбраться на улицу впервые за месяц или полтора. Кожа отвыкла от свежего воздуха, и слабый ветерок показался мне настоящим ураганом. «Как бы он не унес меня в небо» – подумалось мне, и я поползла вперед, по неровной, местами обломанной брусчатке. Наверное, люди вокруг на меня пялились, я ведь была голая. Ну, в смысле, левая стопа была голая, а остальное тело одето, но выглядело это все равно довольно странно. И двигалась я как пьяная: шаталась, не могла ровно идти даже по асфальту. Да, даже своими почти что слепыми глазами я замечала, как на меня смотрят… Ну и плевать. И раньше они мне не нравились, и сейчас тоже. Пошли они все к черту. Я еле-еле доплелась до улицы Разина и ждала, очень ждала этот запах, но он не появлялся. Никаких запахов не появлялось. Мне стало больно, захотелось плакать… Но, может, хотя бы вкус?.. Я зашла в ресторан. Мутный кассир глядел на меня с открытым ртом. Затем он стал его закрывать и открывать. Я плохо слышала, но догадалась, что он говорит, чтобы я делала заказ. Хорошо, что я предусмотрела этот момент, когда выходила из дома. На листке я написала «рисовая булочка» и всю дорогу держала ее вместе с купюрой в пятьсот рублей в ручках. Чтобы передать ее, мне пришлось запрыгнуть на кассовую стойку. Кассир отпрянул, что-то воскликнул с отвращением на лице, и я, чтобы больше не раздражать его, спрыгнула вниз, оставив записку с деньгами на стойке. Потом кассир осторожно приблизился и взял бумажку, прочитал, затем, кажется, забрал деньги. Пока готовили заказ, я по звону монет поняла, что он отсчитал мне сдачу, но я не стала ее забирать, она мне не нужна. Я дождалась заказа, в полете схватила пакет с булочкой и вышла из ресторана. Раньше бы я прошла путь от ресторана до дома за десять минут, теперь добиралась час. Я мигом прилетела на кухню, достала булочку и стала запихивать ее в рот, который давно не ел ничего, кроме безвкусной каши по утрам. Челюсти с треском сдвигались и раздвигались, пережевывали пищу, а я все надеялась, что на языке оживут рецепторы, но тщетно. Вкуса у булочки больше не было. Хотя бы на ощупь она мягкая, как плюшевая игрушка. Я обняла ее и стала плакать. Седьмое июля. В углу комнаты я нашла паутину. Легла в нее и лежала там весь день. Я специально это сделала – хотела, чтобы паук спустился. Не знаю, зачем. Может, потому что я сама теперь чем-то похожа на паука и хотела, чтобы он составил мне компанию. А может, чтобы он меня съел и прекратил мои мучения. В один момент я почувствовала, как задергалась одна из нитей. Это он ступил на паутину в какой-то ее части. Но он не пошел дальше. Наверное, побоялся. Так и стоял там, как идиот. Ну и стой, пока не подохнешь от старости, мохнатый урод! Девятое июля. Тело полностью перестало двигаться. Чтобы как-то перемещаться с места на место, мне приходится тащить его за собой. Это тяжело. Так тяжело, что легче этого не делать. Десятое июля. В шкафу находилась сумка с инструментами. Я доползла до нее, потратила на это все оставшиеся силы. Залезла внутрь, нащупала то, что искала. Простите, я больше не могу так. Я поставила гвоздь на пол, острием вверх. И наступила на него. Я умерла.