Любовь не заменить эрзацем...

В главном штабе Штрайкрафте Вогемрайха была паника, пятая Помиранская армия, почти добравшись до Северного моря, попала в окружение сил Гетманова Войска. Фельдмаршал Фриц фон Гайбург, собрав всех кого мог, тут же покинул Штейнберг и направился спасать свои полки. Штаб почти опустел, для спасения фронта поснимали всех боеспособных кадров, от уборщиков до кухарей, осталось только командование и необходимый для его обслуживания персонал, состоявший преимущественно из голодной молодёжи. Император Ойген, выполнявший роль верховного главнокомандующего, сложил все полномочия на брата Готлоба и тоже покинул столицу. Сто тринадцатый кабинет штаба эти перемены тронули, но не сильно. В здании было пусто, как в желудке у оберста, чудом не отправившегося на фронт. Спасло родство с спиртовым монополистом, владельцем Райхсшнапса. Фон Трабер никогда не гордился тем, что его отец спаивает нищее население изъеденной войной страны, но в этот раз был ему благодарен - погибать штабному офицеру не хотелось. Приближалась зима, в кабинете было холодно, поэтому Кёниг кутался в шинель, то и дела подкидывая папки с документами в печку-буржуйку, чья жуткая чёрная труба была выведена в окно. Истребление бесполезных документов приносило ему неимоверное удовольствие. — Скоро нам не понадобится ни архив, ни корреспонденция, всё сгорит в огне войны! — шептал Кёниг, протягивая руки к огню. Вдруг дверь в кабинет отворилась, оберст лениво отвёл взгляд от догорающего рапорта о ликвидации повстанческой группировки. Сперва в кабинет вкатилась тележка гружёная дровами, а за ней адъютант с прапорщиком-связистом. — Герр Кёниг, а вот и мы! — хрипло заметил прапорщик, опрокидывая тачку на бок, поленья кучей оказались на полу, который ещё вчера покрывал ковёр, ныне пол был гол, а ковёр висел на витрине ломбарда находившегося напротив штаба. — Замечательно! Обоих приставлю к наградам за отопление помещения, — устало гоготнул оберст, выходя из-за стола и, быстро начиная собирать дрова. — Вы ещё не все документы, которые нам дал гер Абрахам сожгли? — поинтересовалась адъютант, помогая начальнику, связист же в это время, выкатив тачку в коридор, вернулся к своему приёмнику. — Почти все, осталась одна папочка, так что вы вовремя! — осклабился Кёниг, закидывая в буржуйку толстое полено. — По радио передают, что для дров разрешат использовать нежилые дома на окраинах! Центральное отопление будет работать только в части районов столицы, — заметил связист, отворачиваясь от приёмника, лицо у него было бледное с голубизной, как у покойника. — Да уж, Клаус, дела. Скоро книги жечь начнём, а там не за горами и мебель… — грустно протянул оберст и, похлопав по урчащему животу, спросил: — У нас что-нибудь кроме дрянного коньяка есть? — В столовой пусто, всё высшим чинам унесли, всё что было, — заметила адъютант, складывая дрова у печки. Оберст расстроенно стал копаться в ящиках стола. В это время связист во всю настукивал сообщение товарищам по линии. — Тушёнки нет, всю съели, а в сейфе ничего не осталось? — спросил оберст, глядя на узкую спину адъютанта с надеждой и голодом. — Сейф вчера вы же и вычистили, всё в дом, всё в семью, — грустно усмехнулась адъютант, выпрямляясь и отряхивая с брюк грязь. Перед глазами Кёнига встала вторая супруга и семнадцатилетний сын, помотав головой, он выгнал этот образ. Оберст был очень рад, что адъютант осталась с ним, командование ещё не дошло до такого маразма, чтобы посылать на фронт инвалидов, хотя что-то подсказывало Траберу, что такая мера не за горами. В комнате стало теплее, Кёнига почти разморило, но голод не давал покоя. «Придётся пить! Ну хоть согреюсь…» — подумал Трабер, покидая кресло. Вдруг лампочка неприятно замигала. В кабинете и коридоре погас свет. Клаус, вздохнув, сказал: — Это ДЭЦ на Марьинштрассе накрылась, теперь до завтра электричества не будет… — А приёмнику до завтра питания хватит? А то мало ли Гешпанцы внезапно в город войдут, а мы и не узнаем! — с досадой выплюнул Кёниг и выругался, ему очень не нравилось в темноте, она напоминала ему о тесном блиндаже, оберсту даже показалось что запахло так же, гнилой древесиной плесенью и сыростью. — Я вчера зарядил. Об стихийном отключении ещё в газетах писали. Если керосин не разворовали, через пол часа включат генератор в подвале, — проговорил связист и грустно добавил: — Но, это вряд ли, наш штаб предпочтёт романтично сидеть при свечах… — А у нас свечи есть? — иронично поинтересовался Трабер, в темноте сталкиваясь с адъютантом, та чуть не упав, схватила его за плечи, удержалась и тихо ответила: — Никак нет, вы их, когда у нас маршал Гёхнер выпивал, скормили ему в качестве закуски… — Как он нахваливал, а! Хорошие были свечки, сальные… — хмыкнул оберст, щёлкнув зажигалкой, он осветил лицо адъютанта, та прищурила глаз и улыбнулась, лицо её было бледно, острые скулы манили. Живот оберста вновь предательски заурчал, Кёниг уже почти жалел, что утащил последний мешок сухарей домой жене и сыну. — Будем по старинке! — налюбовавшись острыми чертами лица адъютанта, сказал оберст и, подойдя к шкафу, извлёк из него керосиновую лампу и полу пустую канистру с топливом, отложенную на чёрный день. — Теперь секретные документы есть придётся, а я и не против! — рассмеялся Кёниг, в тишине темноты было слышно лишь дыхание адъютанта и стук передатчика связиста, Трабер вновь вспомнил фронт, потом лазарет, помотав головой, забыл. Залив керосин, он зажёг лампу. Теперь стало светлее, но есть хотелось всё так же. «Надо было и вправду документы не жечь, а жрать!» — грустно подумал оберст и уставился в последнюю оставшуюся папку с документами, на обложке красовался имперский двух-главый орёл, под ним было красивым почерком написано: «План зимнего наступления тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год». Оберст оскалился и бросил папку в огонь, не открывая, не заглядывая, ему было плевать на эти фантазии вышестоящих. Хотелось простых человеческих вещей, в первую очередь тепла. За окном зашумели сирены, в коридорах зазвучал топот. Клаус скинул наушники, вытер пот со лба и прохрипел: — Приказ — штабным не расходится! Ночуем здесь… воздушная тревога, возможны пожары на складах… — Ну и замечательно… — спокойно проговорила адъютант, накидывая на плечи шинель. В темноте её профиль выглядел как-то неправильно, странно, искажённо, проморгавшись, Кёниг обнаружил, что адъютант подошла вплотную к его креслу. — Курите, герр оберст! — проговорила она, протягивая пачку дрянных сигарет. — Это ослабит голод! — заботливо добавил прапорщик тоже внезапно оказавшийся у стола. Оберст не курил, не курил с тех пор как выполз из разбомбленного лазарета. — Спасибо, откажусь, — сказал Кёниг, адъютант пожала плечами и, вскрыв пачку, вытянула сигарету и, отдав оставшиеся Клаусу, прикурила от керосинки. Кёнигу было больно на это смотреть, красный огонёк у её лица отсвечивал в единственном красном глазу. Оберст не любил когда женщины курят, он даже объяснить не мог почему, наверное потому что некурящих женщин на войне нет, как нет не пьющих в штабе генералов. Само лицо адъютанта сейчас было похоже на древний образ войны, которую потомки нынешних вогемцев изображали красивой женщиной с красными глазами и адским пламенем изо рта. Курящий же Клаус просто напоминал жуткого покойника, скелета, сбежавшего с погоста и обрядившегося в форму. — Клаус, твою мать! Срочно в радио-рубку! — в дверях показалось лицо капитана связи, в темноте были видны только жёлтые зубы и стёкла очков. Клаус, не говоря ни слова, сорвался с места, исчез в темноте дверного проёма. — Похоже опять радист какой-нибудь шифры напутал, — хрипло рассмеялся оберст и тихо спросил: — Ну и как на вкус эрзац-табак этого года, Эльза? Адъютант вздрогнула, оберст называл её по имени крайне редко. Повернувшись к начальнику, она улыбнулась, затушила сигарету и сказала: — Дерьмо… — Правда? За качеством жизни упало качество алкоголя и курева, иронично… — усмехнулся оберст и закрыл глаза, подальше от этой чёртовой войны и набирающей силы матушке поражений — зимы. Над городом не унимался вой сирен, из окон был виден свет прожекторов, по зданию штаба, как тараканы носились адъютанты и персонал, в лазарете задыхался отравившийся сивухой генерал-интендант Харальд фон Гайбург, в радио-рубке матерился Клаус, пытаясь откачать совсем молоденького радиста, а в кабинете номер сто тринадцать время как будто замерло, замерло с закрытием глаз оберста. В камине потрескивало большое полено. Кёниг бы отдал всё, чтобы на этом моменте всё и закончилось, чтобы мир уснул, или исчез к чёртовой матери, но вдруг он почувствовал тепло человеческого тела, приближающегося к его лицу и такое знакомое дыхание. Через секунду на губах был отвратительный вкус эрзац-табака, терпкий и противный, но такой тёплый. Оберст открыл глаза, адъютант уже отпрянула от него и стояла в тени, сверкая единственным глазом. «А есть ещё ведь ради чего жить!» — подумал оберст, голод утих, сопутствующая головная боль тоже, этот отвратительный поцелуй со вкусом эрзац-табака вернул Кёнига к жизни. За окном всё ещё выли сирены, беготня и свистопляска в штабе не думала заканчиваться, в лазарете ругался матом, оживший Харальд, в радио-рубке Клаус с облегчением вытирая пот со лба, смотрел в голубые голодные, но зато живые, глаза молодого связиста, где-то в городе по адресу Альтштрассе в подвале сидела женщина и семнадцатилетний пацан, а в кабинете номер сто тринадцать висела уютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием полена и папки с грандиозными планами на зиму. Трабер подвинул лампу, та осветила лицо адъютанта, на нём была улыбка, а в глазу светился огонёк жизни. «Верлинская чертовка, что же ты со мной делаешь?» — подумал Кёниг и, вытерев губы грубым рукавом шинели, заметил: — А ведь и вправду дерьмо! — К гадалке не ходи, — ухмыльнулась адъютант.