Часть 1

      Снежная пустошь без признаков жизни. Ни яркого солнца, ни буйного ветра. Ровный, однообразный пейзаж, лишённый красок. И холод, дикий, проедающий до костей – избавляющий от воспоминаний, но что ещё ценнее – от боли. Она раскидывает руки в стороны, упиваясь мёртвым спокойствием, и снежинки взмывают вверх и вьются по воздуху. Закрывают плотной стеной тень где-то вдалеке, которая смутно тревожит хозяйку и не позволяет ей сполна насладиться отведённым временем.         Сознание постепенно возвращается к ней вместе с острыми уколами в области висков. Резкие скачки перепутанных воспоминаний подкидывают то картинки из снов, то из недолгого смертного бытия, то из бесконечного существования богини Холода и Смерти.       Она приоткрывает глаза – мягкая тьма стелется по комнате, укутывает приятным покрывалом. За пологом брезжит неясный свет. То ли звёзды заглядывают в окно, то ли на столе колеблется свеча. В комнате царит тишина. Тело чувствуется вековой каменной глыбой – неподвижной и неподъёмной; силы возвращаются медленно, капля за каплей разливаясь от сердца.       Морана нестерпимо жаждет вернуться в снежные сны и предоставить смертных самим себе. Кончики пальцев зудят от желания сотворить заклятие. Шёлковые ленты снов ещё не отпустили, манят безмятежностью и покоем. Однако давний обет не даёт пренебречь обязанностями богини. Наступает канун Нового года, наступает день, когда мировая ось ждёт причитающиеся жертвы и почести, наступает момент её единственного в зимнюю пору пробуждения. И она смиряется с этим.       Дверь с плавным скрипом открывается. По полу, точно змеи, скользят шустрые потоки ветра. Шелестит пергамент на столе, к затхлому воздуху комнаты примешиваются нотки морозной свежести. Кровать прогибается под тяжестью чужого тела, а тёплые – слишком тёплые для бога – пальцы касаются руки в невесомой ласке.       – Вы проснулись, мама? – тихо шепчет Мороз; его взгляд касается и бледного лица, и длинных бело-седых волос, и чёрного корсета поверх простенького платья.       – Я скучал.       Она чуть сжимает его пальцы, замершие в её ладони. Мутным взором окидывает комнату – в окне непроглядная ночь, по стенам играют огненные блики. Облачно. Где-то за облаками должны ярко гореть звёзды. И она бесконечно соскучилась по огням северного сияния на горизонте.       Морана поворачивает голову к сыну и впервые чуть улыбается, ероша остриженные по плечи белые пряди. Он помогает ей приподняться и удобнее опереться на вышитые гладью подушки. Через прикосновения щедро делился живительной силой – её кожа через минуту избавляется от серых, словно паутина, узоров, и вновь сияет безупречной белизной.        – Кощей? – голос звучит хрипло, тугой корсет сжимает и не даёт нормально вдохнуть, но без него она не могла бы и пошевелиться.       – Отец вернётся к полуночи, – Мороз привычными движениями растирает её руки и ноги; тысячи покалываний сменяются мучительным облегчением.       Она поворачивается, спускает ноги с кровати. Мороз берёт с тумбочки гребень и, подхватив густую копну волос матери, аккуратно её распутывает. Ещё через десяток минут белые локоны уже сплетены в тугую косу. Морана довольно выдыхает и потирает глаза – нехитрые движения возвращают телу чувствительность и жажду жизни.       – Он велел подготовить всё для ритуала, – юноша откладывает гребень и невольно сжимает пальцы на покрывале, ломая строгий геометрический рисунок. – Я хочу сопровождать вас в этот раз, – просьба звучит легко, но, хотя голос сына спокоен и твёрд, Морана этим не обманывается.       – Уверен? – Она оборачивается, перехватывая его взгляд: на дне нежно-зелёных глаз тают кусочки весеннего льда. – Обязанности бога – это не только даровать…       – Да, – Мороз осмеливается перебить мать, склоняя голову. – Я хочу знать, почему вы их так ненавидите.       Не вопрос – утверждение ставит в тупик, потому что не требует немедленного ответа. Морана задумчиво проводит пальцами по его щеке. Мороз пожимает плечами, и вот теперь уже избегает прямого взгляда. Он молча закрепляет в основании косы костяной гребень с морским жемчугом, затем перехватывает её ладонь и косается губами тыльной стороны.       Он с детства пытался разгадать эту тайну за семью печатями. Искал ответ в холодных голубых глазах матери, но она мягко уходила от ответа. Выискивал крохи прошлого в солнечных рассказах её сестёр о былом. Пару раз осмелился задать вопрос отцу. Сейчас он не поддаётся горячечной поспешности, призывающей требовать ответ немедленно – он ведь больше не ребёнок. Ему чудится, что разгадка где-то близко – в горечи, которая кривит губы матери, в боли, что ломает бессмертное, но не безупречное тело.       Страшит ли ответ? Конечно! Но он – молодой бог, и ему не пристало отступать, даже если боится.       Скоро ему предстоит прожить свою смертную жизнь, и он хочет узнать всё до того, как уйдёт.       – Посмотрим, что скажет твой отец, – обнадёживать не в её правилах: судьбу ребёнка они выберут вместе, как и пристало родителям. – Вели накрыть стол.       Он понимает. Мороз легко обнимает её и выходит из комнаты. В коридоре затихают шаги.       Морана сползает с кровати на пол. С трудом выпрямляется, опираясь на прикроватную тумбу, ступни до лодыжек утопают в пушистом ворсе ковра из шерсти. В пояснице стреляют крохотные молнии – эти последствия смертной жизни не вылечила сущность богини. Раны, оставленные ритуальным ножом, со временем начали приносить не только боль, но и злость.       От страха безвольной жертвы она избавилась в Подземном мире – страх смерти ничто перед страхом покалеченной вечности.       Распогодилось. На небосводе рассыпались звёзды. Зима за окном намного чудеснее той зимы во сне. По двору снуют слуги, закутанные по самые уши в плотные коричневые плащи; ветер немедля заметает каждый их след, наносит сугробы под дверь. Мелькают серебристые снежные иглы, а на горизонте чернеет полоса леса. Где-то там, в самом сердце этого древнего леса растёт и множит миры ель – вернее, мировая ось в облике обыкновенной ели. В ней духи предков год за годом стерегут миры: от катастроф, от искривления, от прорастания одного мира в другой. И за это им требуется плата, без которой просто не хватит сил удерживать порядок.       Кажется, что древние сущности и боги всесильны? Печально, но вовсе нет.       Морана тянется к застёжкам платья: пожалуй, пепельный бархат будет ей по душе следующие пару столетий. Серебряные крючки поддаются с трудом, но ленты легко ослабляют узлы. Без корсета дышится легко, но пройдёт всего пара часов, и тело перестанет ей повиноваться. Вся магия мира не может исправить то, что сделал один человек.       Её крыло замка утопает в полутьме. Широкие коридоры играют тенями, ломают цвета на мозаичную россыпь. Зеркала покрыты изморозью – холод разливается до теряющихся во тьме потолков. Когда-то она очень постаралась избавиться от тепла и света в противовес Кощею, который, напротив, жарко натапливал камины, – в них пламя всегда жадно лизало дрова.       – Хозяйка, всё готово, – опущенный в пол взгляд и сгорбленная в поклоне спина давно уже не молодой ведьмы: Морана на мгновение чувствует мрачное удовольствие от этого постоянства в своём переменчивом мире.   * * *        Мощная дверь из морёного дуба поддалась неохотно. Кабинет Кощея – Чернобога – дышит опасностью и настороженностью: свои тайны супруг хранит как зеницу ока. Будь он не в замке, дверь бы не открылась вовсе. Из чёрного нутра камина не доносится привычный треск поленьев – Мороз уже успел сказать, что она проснулась? Ради неё Кощей поступается некоторыми привычками.       По окну растекаются морозные узоры. Она обводит его пальцем, чувствуя колкость льдинок; от прикосновения они окрашиваются в болотно-зелёный. Этот цвет – единственное яркое пятно в комнате – тут же разбивает монументальность, вносит элемент хаоса, делает царство извечного порядка и скрупулёзности чуть более живым.       – Почтенная супруга, – в проёме двери встал высокий мужчина, облачённый в дорожный доспех. – Рад нашей встрече.       – Мой воинствующий супруг, – Морана чуть заметно улыбается и подходит ближе, невесомо касается губами щеки. – В добром ли ты здравии?       – Вполне.       Он задумчиво проводит ладонью по её спине. Серый бархат платья к лицу богине. Впрочем, он не может припомнить, как ни старается, наряд, что ей бы пришёлся не к лицу. Его супруга – совершенство. Живые искры ласковой насмешки в глазах, острый ум и изящная красота, трепетная чувственность… Он мог бы перечислять часами, но не позволял себе увлекаться. Даже лучших качеств их обоих оказалось недостаточно, чтобы поддерживать огонь любви. Осталось семейное тепло и долг перед детьми.       – Мороз сказал тебе?.. – Морана мимолётными движениями расправляет складки плаща. Чёрно-синий сапфир застыл в её кольце каплей воды из морских глубин, отвергающих свет. Единственное украшение, кроме драгоценного посоха, которое богиня в своё время благосклонно приняла от супруга.       – Да, – Кощей отстраняется, поцеловав напоследок её пальцы. Сбрасывает плащ на кресло, разливает по кубкам насыщенно-бордовое вино. – Думаю, ещё рано. Но препятствовать ему не стану.       – Ты проверял… насколько он понимает суть ритуала? – холодные пальцы богини оставляют на стенках кубка наледь.       – Юноша в последнее время успешно меня избегает, – усмехается Кощей. – Детали знает. Остальное же… К этому не подготовить, звезда моего сердца.       – Ему будет больно, – Морана на мгновение вспоминает свой первый ритуал и его ужасающую изнанку.       – Да. Но он наш сын, и он справится.       Кощей хмурится, предупреждая возражения. Голубые глаза Мораны темнеют от почти ощутимого кожей раздражения: нельзя относиться к чувствам ребёнка равнодушно!       – Боль закаляет, – Кощей садится за стол и расправляет пергамент, дав понять, что на этом считает разговор завершённым.       – Боль только ломает, если ты до сих пор не заметил.       Морана, пригубив вино, ставит кубок на стол и выходит из комнаты.       Несмотря на различия во мнениях, они согласна в главном: вмешиваться в решение Мороза не стоит. Он вырос, побывал на полях битв, посетил святилища, узнал других богов, прошёл все испытания. И вот оно – последнее. А затем долгая разлука на целую смертную жизнь. Ей не хотелось, чтобы после испытания он затаил в сердце боль, это не то чувство, которое стоит хранить. Тем не менее, ему придётся доказать, что он может не только миловать смертных, но и распоряжаться их жизнями так, как будет правильно в масштабах миров, а не одной-единственной судьбы.