Угли, пепел, пламя

В этом лице чего-то не хватает. Он наблюдает за ними вечером в лагере - краем глаза, позволяя точно так же наблюдать за собой, аккуратно, на грани враждебности и любопытства, - и постепенно начинает думать, что в их маленьких ритуалах есть какой-то смысл. Сначала его не было. Зачем наносить рисунок на лицо, если это не магические руны, не маскировка, не попытка превратить его в чужое, чтобы подойти к кому-то ближе и рассечь горло? Трата времени. К чему переплетать пряди волос, складывать их в узор, если не собираешься убрать их подальше от глаз, чтобы не мешали видеть, спрятать в них острое лезвие или дротик с ядом? Блажь, не дающая ничего, отвлекающая внимание в пустоту. Потом он вдруг начинает видеть в этих действиях структуру. Шедоухарт смывает с лица пыль и брызги крови - и следующие полчаса сидит перед зеркалом, сосредоточенно обводя глаза тонкой кистью с невидимым кончиком. Лаэзель, гитьянки-воин, знающая цену каждой секунде в бою - медленно и внимательно наносит на скулы смазавшиеся полосы тёмной краски, похожие на след от скользящего удара. Астарион вычесывает из кудрявых волос пыль и сухие листья прямо пальцами - на ощупь, без всяких зеркал, и теперь каждый из них знает, почему - но даже его плечи распрямляются, а движения становятся спокойнее и увереннее по мере того, как он становится снова похож на себя. Может быть, в этом ключ. То, что есть у каждого из них - возможность сделать что-то, знакомое и привычное рукам и глазам. Не просто бездумно раскрасить лицо - нанести на него знак, напомнить себе и другим, что оно - твоё, без разницы - оттенком рисунка под глазами или числом бусин в косе. Ты привык видеть его таким, и ты возвращаешь себе своё. Мелочь. Ничего не меняющая в реальности. Блажь, не стоящая внимания. Но почему-то она не даёт ему покоя. Пальцы погружаются в остывающую золу костра, находят несколько хрупких угольков. Те хрустят едва слышно, словно тонкие косточки, когда он сдавливает их и перетирает в чёрную угольную пыль, чтобы поднести к лицу и, закрыв глаза, обвести пальцами веки и зону под бровями, погружая часть лица в прохладную черноту, ища в этом движении что-нибудь, что покажется верным. То, что кажется в нём самым простым и понятным - ощущение, с которым можно было бы погрузить их глубже в глазницы, выдавить глазные яблоки и рывком отделить глаза, разрывая связку с мышцами и плотной нервной тканью, - по понятным причинам не совсем подходит, потому что он ищет не это. Мысль о том, что глаза можно вырвать одними только пальцами, если уметь это делать, кажется ему забавной в своей абсурдности - приходилось ли ему раньше задумываться о том, что чувствуют люди, которым вырывают глаза, и как они на это смотрят? - но она, как пустой тоннель с тупиком в конце, никуда не ведёт. Когда он открывает глаза, ничего не меняется. Лицо в зеркале по-прежнему кажется ему смутно знакомым и одновременно пустым - не более и не менее, чем до этого. Угольная темнота под бровями - не намного темнее его смуглой кожи, а глаза, смотрящие на него из этой темноты, выглядят пустыми и равнодушными. Возможно, это всё же работает не так. Он отворачивается от зеркала и снова пробует вспомнить. Всего, что было или могло быть до того, как он очнулся на наутилоиде - по-прежнему не существует. Темнота, глухая и бесконечная, в которой - только растущая головная боль. Ни единого образа, фразы, воспоминания. Он даже не уверен, что те пара слов, которые отпечатались в его мозгу, когда он очнулся - имели отношение к его имени, а не пришли ему в голову первыми на грани небытия, из которого он вынырнул в той капсуле. Потому что, помимо них, не осталось ничего. Может быть, именно из-за этого - сам наутилоид и побег оттуда он помнит слишком хорошо. Грохот, треск, отдаленный гул, напоминающий полный боли безумный стон. Тёмные изогнутые коридоры, похожие на опустошенное тело, из которого вынули большую часть внутренностей, чтобы расположить там другие. Угловатые, без единой прямой линии, предметы, элементы разломанной мебели, похожие на роговые нарост. Участки пола в залах, чуть пружинящие и пульсирующие под ногами... Он помнит чувство сродни жаркому разряду молнии, полыхнувшему в крови в ту секунду, когда он понял, что наутилоид - это живое существо. Огромная масса живой плоти, содрогающася в агонии прямо под их ногами, несущаяся над адскими пустошами навстречу собственной смерти. По дороге к главной палубе им удалось убить несколько рабов иллитидов и крылатых тварей, которых Лаэзель назвала импами, а позже - трёх камбионов, решивших, что добыча достаточно слаба. Именно там он ощутил, какое удовлетворение приносит пролитая кровь. Какой красотой может быть пропитана чужая смерть, расцветающая в твоих руках. В те секунды не было времени думать, и это казалось ему самым логичным и естественным чувством на свете. Привычным. Знакомым. Оно соответствовало происходящему, звало к действиям, идеально эффективным в их ситуации, и он принял его как часть себя, желающую того же, чего пожелал бы кто и что угодно - выжить. Он не задумывался об этом, но был уверен, что все вокруг - и его неожиданные спутники, и иллитиды, пытающиеся отбить свой корабль, и нападающие адские твари - думали и чувствовали то же самое. И лишь в последние секунды перед падением, когда один из оставшихся в живых пожирателей разума смотрел ему в глаза, он успел задуматься: если этот наутилоид ударится о землю и превратится в месиво из плоти, крови и костяного камня до того, как ты умрёшь - ты ощутишь его смерть глубже и больше, чем свою собственную? Возможно, дело в паразите, которого иллитиды запустили в его череп. Возможно, именно из-за этой маленькой зубастой личинки, влезшей в его изъеденный прорехами мозг, он ищет обрывки своей памяти в образах крови и смерти, трогающих его душу, - но они раз за разом приводят его на погибший наутилоид. Иногда он вспоминает не сам корабль, а разбросанные по его разворочанной обожженной плоти тела пожирателей разума - включая того, чьи глаза он закрыл своими руками, с силой раздавив и размазав сапогом вытянутый скользкий череп с длинными щупальцами. Эта мысль всё ещё вызывает в нём отголоски той неестественной нежности, которую иллитид пытался внушить ему псионикой, чтобы воспользоваться его жизнью для спасения собственной. Способен ли он был раньше испытывать любовь к тем, кого убивал? Теперь это кажется очевидным. Иногда он идёт дальше и вспоминает женщину в капсуле, которую они не смогли открыть во время своего побега. Времени почти не оставалось - но в ту мимолётную секунду, когда его разум под влиянием паразита соприкоснулся с её магией, он вдруг ощутил то, что сейчас произойдёт - и не смог отвернуться, чтобы уйти. И он солгал бы, если бы сказал, что хотел. Вот она начинает дрожать, предчувствуя изменение и боясь его. Вот её тело выгибается в судороге, а из горла вырывается крик, словно вытолкнутый оттуда пробивающим глотку изнутри ударом. За наполнившим капсулу туманом он успевает разглядеть, как её кости и мышцы выворачиваются, как рвётся серая кожа, как под хруст вывернутых костей и суставов вырываются на свободу мощные щупальца, дробя и разрывая её челюсть вместе с нижней частью лица. Иллитид, родившийся на его глазах из этой слабой и испуганной оболочки, казался завораживающе сильным, опасным - и абсолютно уязвимым. Если бы он не был обречён погибнуть в своей капсуле, его можно было бы вытащить оттуда и убить голыми руками, надорвав скользкую кожу и вытащив из костлявой груди сердце, где бы оно у них ни находилось. У них было так мало времени... Новое существо, рождающееся из смерти того, кто был его носителем. Вот как это происходит. И вот как это должно произойти с каждым из них, если они не найдут способ избавиться от личинок. Лаэзель и остальные находят это отвратительным и пугающим. Он уже понимает, что они смотрят на смерть иначе, даже гитьянки, готовая отрубить ногу или голову любому подошедшему без лишних разговоров. Но он понимает и то, что дело не только в том, что они думают о чужой смерти. Каждый из них говорит: когда метаморфоза дойдёт до финальной стадии, твоё тело изменится, а паразит полностью поглотит твою память, жизнь и личность, и тогда ты перестанешь существовать - и будет рождён новый пожиратель разума. Благословите боги их, боящихся потерять свою память и личность, потому что им есть, что беречь. Лицо в зеркале по-прежнему смотрит на него пустыми глазами в тёмных провалах. Медленно, возвращаясь из своих воспоминаний, словно с глубины, он снова мысленно спрашивает себя о том, что могло бы сделать его более знакомым. Что помнят твои руки и глаза, если не помнит разум, к чему тянутся пальцы, чтобы оно могло дать частицу успокоения, похожего на то, что обретают остальные, глядя в зеркало на свои лица? Не отрывая взгляда от лица в зеркале, он берёт лежащий рядом кинжал, легко касается лезвием своих губ. Вдохнув глубже, проводит им от губ вниз, прочерчивая на подбородке тонкий разрез. Прислушивается к ощущениям - холодное пламя, тонким языком рассекающее кожу, и стекающая по горлу струйка тёплой крови, вызывают внутри лёгкую усмешку, - затем наносит ещё несколько вертикальных надрезов от губ вниз, словно размечая дорогу для своей будущей смерти. Если я не избавлюсь от тебя - вот так ты будешь ломать эти кости, чтобы вырваться на свободу. Если до этого дойдёт, вот по этим порезам лопнет кожа, а потом начнут ломаться кости, давая дорогу той твари, которой станет то, что недавно было мной. И если в то мгновение, когда ты соберёшься сделать свой первый вдох, это тело, эти руки ещё будут моими - я успею вогнать лезвие в твоё обнажённое горло, развернуть его там, чтобы эта кровь разлилась по твоей груди, как шёлковое покрывало, и тогда - может быть, если нам обоим повезёт - я успею ощутить ту смерть, что подарю тебе в ответ. Он смотрит на отражение в зеркале, и оно улыбается ему мягко, словно одобряя эту мысль. Несколько порезов на лице не образуют слишком сложного узора, по-прежнему не будят в нём никаких воспоминаний, не дышат забытой магией или отголоском каких-нибудь рун. Но они определённо кажутся ему красивыми. Пока хватит и этого.