2 глава. Влюбленный каток.

За пятнадцать лет знакомства с самим собой я выучил одну простую истину: когда нервничаю, я становлюсь невыносим. Даже для себя. Особенно для себя. За три часа до назначенного времени я уже перемерил четыре мантии. Синяя? Слишком мрачная. Серая? Слишком офисная. Зелёная? Нет, этот цвет напоминал мне о прошлом, от которого я старательно открещивался. Остановился на тёмно-бордовой с тонким серебряным шитьём по вороту - сдержанно, но празднично. Потом пятнадцать минут стоял перед зеркалом, пытаясь пригладить волосы, и в итоге взлохматил их ещё сильнее. Даже плеснул на запястья тем самым экспериментальным зельем, которое когда-то сварил для рождественской партии товаров, но не решился выставить на продажу - слишком личным показался аромат. Кедр, морозная свежесть и капля чего-то тёплого, пряного. Волшебная палочка в кармане. Кошелёк. Перчатки. Всё. Я готов. Я не был готов. В шесть сорок пять я аппарировал на площадь Литературных аллей и замер, как вкопанный. Площадь была неузнаваема. Днём это был просто уютный тупичок Косого переулка с книжными лавками и старой липой посередине. Но сегодня здесь раскинулся рождественский городок. Гирлянды - настоящие, из остролиста и омелы, перевитые золотистыми огоньками, - оплетали фасады зданий, тянулись от крыши к крыше, свисали каскадами. Снег шёл крупными пушистыми хлопьями, и в свете фонарей он казался не белым, а золотисто-розовым. В центре площади сиял каток - идеально гладкое зеркало льда с пробегающими под поверхностью серебристыми искорками, словно кто-то заморозил Млечный Путь. Вокруг катка теснились палатки и лотки: пряничные домики с дымящимися трубами, лавки с игрушками, бочонки с горячим какао, вертела с засахаренными яблоками, стойки с книгами в праздничных переплётах. Пахло корицей, жжёным сахаром, мандаринами и хвоей. Оркестр из невидимых инструментов наигрывал «Тихая ночь», и музыка ложилась на снег, как взбитые сливки на имбирный пряник. - Ты выглядишь так, будто впервые видишь Рождество. Я обернулся. Гермиона стояла в двух шагах, закутанная в длинное тёмно-синее пальто с меховым воротником, из-под которого выглядывал край красного шарфа. На голове - вязаная шапка с помпоном, который слегка покачивался при каждом движении. Варежки с нелепыми северными оленями, у одного из которых вместо носа была пуговица. Щёки тронуты румянцем. На ресницах - снежинки. Я попытался сказать что-то остроумное. Вместо этого ляпнул: - Ты пришла. - Мы договаривались, - она улыбнулась, поправляя шарф. - Или ты надеялся, что я передумаю? - Нет. То есть да. То есть… - я осёкся и глубоко вздохнул. - Привет, Гермиона. - Привет, Драко, - мягко ответила она, и моё имя в её исполнении прозвучало как тёплый глоток какао. - Ну что, пойдём? Я тут уже осмотрелась немного, пока ждала. Тут есть палатка с редкими книгами, и ещё одна - с игрушечными котлами, которые сами варят карамель. - Котёл, который варит карамель? - я скептически приподнял бровь. - Звучит как серьёзное нарушение техники зельеварения. - О нет, только не начинай, - она рассмеялась, и от этого смеха у меня внутри разлилось тепло. - Пожалуйста, Драко, не анализируй ярмарочные игрушки с точки зрения профессионального зельевара. Это Рождество, здесь можно. - Ладно, - сдался я, пряча улыбку. - Но если карамель взорвётся, я скажу «я же говорил». - Договорились. А теперь идём, пока весь какао не выпили. Она развернулась и пошла в сторону ближайшего лотка, от которого валил густой пар, и я пошёл следом, чувствуя себя так, будто ступаю не по булыжной мостовой, а по облакам. Палатка с горячим шоколадом оказалась настоящим чудом. Это был не просто прилавок, а целый маленький домик с окошком, из которого выглядывала круглолицая ведьма в фартуке, расшитом пряничными человечками. Над окошком красовалась вывеска: «Какао мадам Плюшкинс. Секретный рецепт с 1743 года. Осторожно: вызывает привыкание к счастью». - Два какао, пожалуйста, - сказала Гермиона, доставая кошелёк. - Нет, я плачу, - возразил я слишком поспешно. Она обернулась и посмотрела на меня с лёгким удивлением. - Драко, мы друзья… - Я знаю, - перебил я, чувствуя, как кончики ушей начинают предательски теплеть. - Просто позволь мне. Это… благодарность. За то, что предложила сходить вместе. Она помолчала секунду, потом спрятала кошелёк обратно в карман. - Хорошо. Но в следующей палатке плачу я. - Это шантаж? - Это равенство. Я фыркнул и протянул ведьме галлеон. Через минуту мы получили два высоких стакана, увенчанных шапками взбитых сливок с крошкой имбирного печенья. От стаканов шёл пар, пахнущий шоколадом, ванилью и корицей. Мы отошли к скамейке под старой липой, с ветвей которой свисали серебряные колокольчики. Скамейка была запорошена снегом, но я взмахнул палочкой, и снег растаял, не оставив влаги. Гермиона села, подобрав полы пальто, и сделала первый глоток. - О боже, - выдохнула она, и её глаза на мгновение закрылись. - Это не какао, это объятие в стакане. Я попробовал своё. Должен признать, мадам Плюшкинс знала своё дело. Шоколад был густым, насыщенным, с карамельной ноткой и щепоткой мускатного ореха. Тепло волной прошло по телу, оседая где-то в животе. - Как твоя лавка в этом году? - спросила Гермиона, стряхивая сливки с кончика носа. - Много заказов перед Рождеством? - Прилично, - кивнул я. - «Искристый эликсир» разбирают как горячие пирожки. На прошлой неделе какая-то дама купила двенадцать флаконов и сказала, что будет использовать их как украшение для праздничного стола. Меня чуть удар не хватил. Гермиона прыснула в стакан. - Бедный Драко. Страдает от невежества покупателей. - Ты смеёшься, но это серьёзно! - я театрально возмутился. - Я полжизни потратил, чтобы освоить эту формулу, а она ставит флаконы рядом с салфетками! - Может, ей просто нравится, как они мерцают, - предположила Гермиона, и в её голосе проскользнула та самая спокойная мудрость, которую я так любил. - Не все видят в твоих зельях инструмент. Кто-то видит красоту. Я замолчал. Иногда она говорила вещи, которые были простыми до гениальности. И смотрела на меня при этом так, будто понимала что-то, чего я сам о себе ещё не знал. - А как в Министерстве? - спросил я, чтобы сменить тему, пока снова не начал краснеть. - Всё ещё Отдел регулирования магических существ? - Уже нет, - она покачала головой. - С весны перешла в архивный отдел. Звучит скучно, но мне нравится. Я занимаюсь восстановлением старых законодательных актов. Представляешь, в подвалах Министерства до сих пор лежат свитки четырнадцатого века, которые никто не разбирал веками. Я нашла один - знаешь, о чём? О налоге на драконью печень. - Драконья печень - ценный ингредиент, - заметил я с профессиональным интересом. - Именно! И в 1382 году кто-то пытался ввести монополию на её продажу. Но текст закона был так запутан, что никто не смог его применить. - Типичное Министерство, - хмыкнул я. - За семьсот лет ничего не изменилось. - Вот поэтому я и там, - она улыбнулась. - Чтобы распутывать. Мы допили какао, оставив на дне густую шоколадную гущу, и пошли дальше. Снег продолжал падать, укутывая площадь в тихую белую сказку. Следующей была та самая палатка с игрушками, о которой говорила Гермиона. - Смотри! - она схватила меня за рукав и потянула к прилавку, уставленному крохотными самоварчиками, чайничками и котелками. Все они были размером с ладонь и выглядели как живые: чайнички подпрыгивали, выпуская струйки пара, котелки что-то бурчали и булькали. - Зачарованные миниатюры, - пояснил продавец, сухонький старичок в очках-половинках. - Вот этот, - он указал на пузатый медный котёл, - сам варит карамель, если в него положить сахар. А этот, - он придвинул серебряный чайник с носиком в виде драконьей морды, - умеет заваривать чай в зависимости от вашего настроения. Если вам грустно - ромашку, если весело - облепиху. Гермиона взяла чайник в руки и с интересом рассмотрела. - Драко, посмотри, у него чешуйки выгравированы на боку. Какая работа! - Действительно, - признал я, разглядывая миниатюрного дракона. - Но сомневаюсь, что он угадает настроение. Это маркетинговый трюк. - Давай проверим, - она хитро посмотрела на меня. - Продавец, можно попробовать? - Разумеется, мисс. Гермиона направила палочку на чайник, и из носика вырвалась струйка пара. Она подставила крохотную чашечку, и в неё полилась жидкость насыщенного золотистого цвета. Гермиона поднесла чашечку к лицу, вдохнула - и её брови поползли вверх. - Облепиха с имбирём, - сказала она и посмотрела на меня. - Значит, мне весело. - Либо чайник сломан, - буркнул я, но уголки губ дёрнулись в улыбке. - Твоя очередь, - она протянула чайник мне. Я вздохнул, направил палочку и подставил чашечку. Пар, шипение - и в чашку полилась тёмно-рубиновая жидкость. Я вдохнул. Каркаде. С ноткой корицы и… чего-то ещё. - И какое настроение? - спросила Гермиона. - Не знаю, - честно ответил я. - Может, чайник и правда не работает. На самом деле я знал. Каркаде с корицей - это смущение. Это желание сказать что-то важное, но не находить слов. Это когда смотришь на женщину, с которой дружишь десять лет, и вдруг видишь, как снежинка запутывается у неё в ресницах, и забываешь, как дышать. Но вслух я этого не сказал. Мы купили игрушечный котёл для карамели - «Подарок Гарри и Джинни», объяснила Гермиона, - и двинулись к книжной палатке. - О нет, - простонал я, когда она потянула меня в сторону стеллажей, уходящих под самый тент. - Мы здесь застрянем до закрытия. Я знаю твои отношения с книгами. - Драко, я обещаю вести себя сдержанно, - она прижала руку к сердцу. - Максимум полчаса. - Ты говорила так в прошлый раз в «Флориш и Блоттс», и мы вышли через два часа. - Там была распродажа, это другое. - Распродажа тут тоже есть, - кивнул я на вывеску «Рождественская скидка 30% на редкие издания». Гермиона издала сдавленный звук, средний между восторгом и паникой. - Ладно, - сжалился я. - Час. У тебя час. Потом я утаскиваю тебя силой. - Ты чудо, Малфой, - она схватила меня за локоть и потащила внутрь, даже не заметив, что сказала. А я заметил. И пока она перебирала корешки старых фолиантов, пока шептала названия, как заклинания, пока гладила пальцами потёртую кожу переплётов, я стоял рядом и чувствовал, как слово «чудо» эхом разносится внутри. Палатка была полна рождественской магии. С потолка свисали гирлянды из остролиста, в углу стояла ёлка, украшенная пергаментными свитками вместо игрушек - каждый свёрток обещал какое-то редкое заклинание, и посетители могли купить свиток, не зная, что внутри. «Книжное лото», - объяснила табличка. Пахло старой бумагой и типографской краской, и я невольно вдохнул глубже. - Смотри, - Гермиона повернулась ко мне, держа в руках тонкую книжку в синем переплёте. - «Травология: редкие виды и их свойства». Издание 1789 года. Тут примечания на полях, и я почти уверена, что это почерк Регулуса Блэка. Я взял книгу из её рук, стараясь не коснуться её пальцев (не потому, что не хотел, а потому, что слишком хотел). Раскрыл. Да, это был он - тот самый острый, чуть размашистый почерк, который я видел в старых документах фамильного поместья. - Да, это Регулус, - тихо сказал я. - Он помечал свойства растений, которые, по его мнению, были неправильно описаны. Очень дотошный был. Семейная черта Блэков. Гермиона посмотрела на меня - не с жалостью, нет, с теплотой. - Ты на него похож, - сказала она. - В хорошем смысле. Я не нашёл, что ответить. Она купила книгу. Я купил два свитка с заклинаниями - просто из любопытства, - и мы выбрались из палатки в снежную ночь. Часы на башне показывали без пятнадцати девять. Время летело, и я вдруг осознал, что скоро вечер закончится. Идея показалась невыносимой. - Ещё не поздно, - словно прочитав мои мысли, сказала Гермиона. - Как насчёт катка? - Катка? - Да. Тут как раз музыка, лёд и рождественское настроение. Ты катаешься? Я должен был сказать «нет». Или «не очень». Или «вообще-то последний раз я выходил на лёд в четырнадцать лет и закончил разбитой губой». Это было бы честно. Это было бы разумно. Вместо этого я сказал: - Конечно. Да. Катаюсь. О боже, Малфой. Гермиона просияла и направилась к скамейке, где коньки сами подстраивались под размер ноги. Через пять минут мы стояли у бортика. Точнее, она стояла, а я - балансировал. - Ты точно умеешь? - спросила она, заметив, как я вцепился в деревянный бортик. - Абсолютно, - сказал я и сделал шаг на лёд. Первый круг я продержался. Стиснув зубы, сжимая и разжимая пальцы в перчатках, стараясь не думать о том, как предательски дрожат лодыжки. Гермиона скользила впереди - легко, естественно, слегка покачиваясь в такт музыке. Теперь оркестр играл что-то более живое, вальсовое, и огоньки гирлянд отражались в зеркальной глади катка. Второй круг я начал смелее. Даже отпустил бортик. Даже попытался оттолкнуться одной ногой. - У тебя получается! - крикнула Гермиона через плечо, и в этот момент я засмотрелся на то, как её шарф развевается за спиной, и пропустил крохотную ледяную выбоину под ногами. Носок конька зацепился. Мир дёрнулся, и я понял, что лечу. Удар спиной о лёд. Глухой, звонкий - на всю площадь. Из лёгких вышибло воздух. Над головой закружились звёзды, снежинки и гирлянды, и я на секунду закрыл глаза. А когда открыл, надо мной было лицо Гермионы. Она стояла рядом, опустившись на колени прямо на лёд, и её плечи тряслись от смеха. - О Мерлин, - выдавила она сквозь хохот, - Драко, прости, я не должна… но ты бы видел своё лицо! Ты рухнул, как подкошенный, а потом ещё проехался немного, это было… - Эпично? - подсказал я, чувствуя, как шея начинает гореть. - Очень, - она вытерла выступившую от смеха слезинку. - Ты цел? - Самолюбие смертельно ранено. Но, кажется, я выживу. Она снова прыснула, но быстро взяла себя в руки. И вдруг её лицо стало мягче. Смех стих, и она посмотрела на меня - долгим, внимательным взглядом. Снежинки падали на её шапку, на ресницы, на улыбающиеся губы. - Ты врал про коньки, - сказала она тихо. - Я не врал, я… преувеличивал. - Зачем? Я сел. Лёд был холодным, но я его почти не чувствовал. - Потому что ты хотела кататься, - просто сказал я. - И я хотел… чтобы ты была рада. Гермиона замолчала. И в этом молчании было что-то новое. Снег шёл гуще, музыка играла что-то медленное, с виолончельными переливами, и я вдруг понял, что она не отодвинулась. Она сидела на льду рядом со мной, очень близко, и смотрела мне в глаза. - Драко, - сказала она, и моё имя снова прозвучало как музыка. - Ты можешь просто сказать. Всегда. Что угодно. Ты же знаешь? Я кивнул. Но на самом деле не знал. Вернее, знал разумом, но где-то внутри всё ещё жил тот испуганный мальчик, который боялся, что его отвергнут. - Гермиона, - сказал я, и голос сорвался. - Можно я… кое-что сделаю? Она не спросила «что». Просто чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло то самое выражение - спокойное, мудрое, всё понимающее. Я потянулся вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. Рука дрожала, когда я коснулся её щеки - холодной от мороза, но мягкой. Гермиона не отстранилась. Наоборот, её ресницы дрогнули и опустились, и я понял, что она ждёт. Я поцеловал её. Сначала робко, едва касаясь. Губы были холодными, но внутри меня разливалось тепло, как от того самого какао, только сильнее. Она ответила - мягко, неторопливо, словно пробуя на вкус. Её рука легла на мой воротник, притягивая чуть ближе. Снежинки падали на наши лица, таяли на коже. Музыка взяла высокую, чистую ноту. Когда мы отстранились, я забыл, где мы. Забыл, что сижу на льду. Забыл, что вокруг люди. Существовала только она - с распахнутыми глазами, порозовевшими щеками и улыбкой, которая была светлее всех рождественских гирлянд. - Десять лет, - прошептала она. - Что? - Десять лет я ждала, пока ты решишься. Я смотрел на неё. В голове не было ни одной связной мысли. - Ты… ждала? - глупо переспросил я. - Драко, - она рассмеялась, и в этом смехе было всё: облегчение, радость, нежность. - Я заходила в твою лавку каждую неделю в декабре. Я придумывала поводы, чтобы заказать зелья, которые мне не нужны. Я вчера попросила тебя о фестивале, потому что боялась, что ты никогда не предложишь сам. Неужели ты не замечал? Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. - Но ты… ты же… мы друзья. - Мы друзья, - согласилась она. - И я хочу, чтобы мы были больше. Если ты тоже хочешь. - Я хочу, - выпалил я так быстро, что слова слиплись в одно. - Гермиона, я хочу этого десять лет. И тут я её снова поцеловал - на этот раз увереннее, смелее, потому что теперь я знал, что она отвечает. Знал, что она ждала. Знал, что этот дурацкий колокольчик в лавке был прав. Где-то вдали часы пробили десять. Фейерверки над площадью рассыпались золотыми искрами. Снег пошёл стеной, укутывая каток, палатки, ёлки, нас двоих - в мягкое, белое, рождественское одеяло. Когда мы наконец поднялись - точнее, она поднялась и помогла встать мне, потому что лодыжки всё ещё дрожали, - Гермиона взяла меня за руку. Просто взяла и не отпустила. Её варежка была тёплой. - Знаешь, - сказала она, когда мы медленно брели к выходу с катка, - у тебя есть талант. Не к конькам, конечно. Но падать так эпично - это искусство. - Я рад, что мои унижения доставляют тебе удовольствие, - буркнул я, но улыбку скрыть не смог. - Твои унижения, - она остановилась и посмотрела на меня, - привели к этому. Так что они мне очень дороги. И она поцеловала меня в щёку. Легко, почти невесомо. А я стоял посреди рождественского фестиваля, держал за руку Гермиону Грейнджер и чувствовал себя самым счастливым человеком во всём волшебном мире.