Охотник

В конце зимы Рурро, несмотря на запрет, пошёл проведать старое логово в Брусничной лощине. Вождю он сказал, что уходит на долгую охоту, и тот лишь кивнул, увлечённый шматом лосины, поднесённой кем-то из лизоблюдов. Рурро часто так делал — уходил и охотился в одиночку. Другие златоокие ворчали, что молодой зазнался, что это порча и надо бы показать парня шаману. Рурро навьючил на спину нехитрые пожитки и покинул Мать-ущелье ещё до того, как снег начал таять, наливаться водой и становиться скользким по утрам и кашей в полдень. Нет, он безусловно притащит стае добычу, сделает несколько схронов на следующую зиму в ледяных гротах, разведает, как охота в нескольких долинах, куда златоокие давно не заглядывали. Но сначала он спустится к Старому Логову и проникнет в брошеный гладкими дом. Там его ждёт то, без чего Рурро страшно тосковал зимой за непроходимым заснеженым перевалом. Без особых трудностей златоокий пересёк Трёхрогий перевал и начал спускаться привычной тропой вдоль скал. Тропу когда-то прорубили гладкие, что жили в горах и называли себя каркающим, словно вороны, противным именем. Но с той поры ушло много зим. Железнозубые велели каркающему народу уйти, когда привели сюда усталых от изгнаний златооких. Каркуны пытались упираться, но тогда железнозубые попросту взяли ружья и те, кто остался жив, позавидовали убитым. Рурро берёг силы, а потому бежал на четырёх лапах. Так было проще перепрыгивать разрывы на тропе, над которыми уже и следов деревянных мостков не осталось. Семь вёсен назад он ещё застал полностью сгнившие доски в паре мест, но и тогда не рискнул ступить на чёрное густо пахнущее мокрыми грибами дерево. Чем ближе подступала укрытая с одной стороны горами, а с другой обнимаемая их кривым отрогом узкая Брусничная Лощина, тем меньше нравились Рурро приносимые ветром запахи. Он не стал сразу спускаться вниз, устроившись на ночлег в небольшой рукотворной нише, невесть для чего вырубленой в скале. Места в ней едва хватало улечься одному, так что вряд ли это было укрытие. Скорее, ниша предназначалась для того, кто пропускал встречного на самой узкой части старинного пути. Хотя Великий Мудрец и снабдил златооких густой тёплой шерстью, но ледяные ветры ущелья резали морозом нежные уши и нос. Поэтому Рурро расстелил в нише походное одеяло, чтобы не лежать на камне, а сверху набросил на себя заговорённый шаманом плащ. Мудрец дал его народу чуткие уши и тонкий нюх, а вот златые очи остротой никогда не отличались. Ру достал замотаный в тряпки свёрток, любовно погладил его, выпростал из тряпок тонкий кожаный ремешок и повесил свой драгоценный трофей на шею. Вождь узнает — отберёт. Не потому, что нужна, а потому что подобное — это статус. Знак Великого Вождя, чьи набеги богаты добычей. Вещь была личным секретом охотника. Если бы не опасение, что сокровище найдёт кто-нибудь другой, он бы вообще оставлял её в схроне. Для начала зверолов подкрепился вяленым мясом, запивая сухомятину козьим молоком из кожаной фляги. Затем залёг и уставился на чёрные тонкие стволы в густо заснеженом лесу. Поначалу стоило воспользоваться Дарами Великого, а уж потом Даром Ловкости. Правда, для последнего лучше дождаться дня и пройти дальше по тропе — отсюда много не разглядишь. Ветер дул со стороны узкого разлома меж скалами — пути для гладких в Брусничную лощину. Они наездили своими неуклюжими коробками на колёсах две более-менее гладкие колеи меж каменных костей. Ветер принёс Рурро запахи гладких. Но их запах стал гуще и разнообразней, что подсказало Рурро — в лощине гости. Обычно запахов было три — гладкого с шерстью на лице и двух его самок — в расцвете сил и совсем маленькой. Гладкий с шерстью жил в деревянном логове у самых Костей и лишь иногда навещал огромное каменное логово. Старшая самка появлялась в большом логове чаще, скребла там пол метлой, поправляла тяжёлую ткань на мягких лежанках и маленьких неудобных подставках под зады, которые любят гладкие. Маленькая самка мыла твёрдую мутную воду среди деревянных брусьев, вставленых в маленькие проёмы. Иногда самки выносили покрывала лежанок и покрывала с полов и трясли их перед ступенями. Наверное, это был ритуал. Иного смысла в этих нелепых телодвижениях охотник уловить не мог. Шерстолицему поручался более тяжёлый ритуал: он вешал напольные покрывала на особую перекладину и бил по ним большой светлой палкой, а самки подбадривали его громкими возгласами. Звуки ударов были резкими, неприятными. Рурро всегда закрывал уши лапами, если оказывался близко. Кроме того, толстые пёстрые покрывала зимой таскали и били на снегу, зачем-то забрасывали им, а потом сметали, сворачивали и возвращали в Логово. Прадед, которого Рурро ещё застал в живых, рассказывал, что когда-то в Брусничном Логове жило много гладких — двадцатки полторы, если не больше. Тогда их стая часто бывала в Брусничной. Где гладкие — там еда и добыча — нелетающие жирные птицы, поросята, телята, кости и остатки мяса, которые гладкие просто бросают наземь или закапывают в кучу откровенного сора. Но однажды самый главный гладкий выбежал на площадку под нелепыми белыми подпорками треугольной крыши над входом в нору с криками, напоминающими визг пойманого зайца. И все его самки, щенки и даже некоторые другие гладкие очень расстроились, стали вопить, бегать, размахивать верхними лапами, а потом ушли в логово. Через несколько дней они устроили праздник Обильной Еды, бросили много наземь. Стая лакомилась вволю, лишь отгоняя надоедливых дикарей — они глупы, бессловесны, похожи на златооких, но живут при гладких. Потому что они — тупые. Неразвитые. И ещё их шерсть разная, морды разные. А ещё они маленькие. Маленькие по-разному. От с поллапы, до почти златоокого. И воняют противно. Правда, клыки самых больших остры и опасны. На следующий день приехало много повозок, которые таскают лошади, и из Логова начали выносить ящики с кожаными ремнями, связки книг, прочие непонятные штуки, какие любят гладкие. И логово опустело. Остался только дед нынешнего шерстолицего, его самка и два щенка. Появлялись какие-то другие гладкие — бродили по логову, щупали лежанки, стояли перед мутной твёрдой водой, морщились и уезжали на маленьких тележках или забираясь лошадям на спину. Но еды стало мало и стая ушла. Сначала в Урчащее Урочище, а после — за Трёхрогий перевал, где жили их соплеменники. Там было больше еды — часть привозили железнозубые. Вождь говорил, что это друзья и их нельзя кусать. Железнозубые подарили народу златооких ружья, топоры и пилы, молотки и долоты, кирки и лопаты. Они научили златооких плавить железо и делать из него полезные вещи на наковальне. Они научили белозубых вырезать из дерева всякие штуки. А потом показали, как вытянуть из железа толстую нить и сплести из неё рубашку и штаны, которые не пробивает железный же клык. Они дали златооким одежду, которая делала их красивыми и защищала от падающей с неба воды, от дыхания ледяного ветра. Они научили златооких, как обменивать не вещь на вещь, а вещь на жёлтые и серые кружочки с лицами разных гладких на одной стороне и цифрами на другой. Кружочки можно было сразу обменять на вещь, которая тебе нужна, а не проходить длинную и неудобную цепочку обменов. Вместе с тем железнозубые не дозволяли златооким оставаться в тёмное время в своих скопищах хижин, объясняя, что их Вождь — Руаль — велит златооким жить наверху. За еду, вещи и науку златоокие не пускали в свои урочища гладких с этой стороны высокой каменной земли. Чем различаются гладкие с восхода и гладкие с заката знали только вождь и шаманы. Для Рурро всё было проще. Гладкие с заката это друзья: они дарят ему полезное, говорят ласково, хотя и гортанно, резко. Они ведут себя с вождём почтительно. И — главное — они показали дорогу и помогли в Большом Набеге несколько лет назад. Именно в нём Рурро и добыл своё сокровище. Гладкие с восхода кричали, ругались, швыряли в златооких разные штуки, стреляли в них из ружей и пытались укусить железом. Одежда у них была другая — серая, а не зелёная. Хотя те гладкие, что не носили серое или зелёное, не очень различались. Разве что восходные были бледнее и говорили мягче, тише. Но крик гладких был одинаков. Рурро приподнялся на верхних лапах, ловя подарки брата-ветра. Гладкие, это он уже понял. Мокрая кожа. Оружейная смазка. Противный дым от ядовитой горючей не-воды, которую стали последнее время наливать в бочонки безлошадных тележек. Густо — тележек много. Дым горящего камня. Дым горящего мокрого дерева. Рычит и шипит бесконная большая телега — Рурро видел такие в скопище хижин под названием Реминден, куда их не так давно позвали друзья. В нелепой железной коробке такой тележки сидел гладкий, держась за круглую штуковину и дёргая стальными рычагами, а за ним помещалась сама телега — крытая или с заборчиками по краям. На них возили всё, как и на обычных повозках. Были и маленькие, куда помещалось от двух до шести гладких и пара-тройка ящиков. Маленькие были аккуратней и ниже. И очень быстро ездили. Попадались открытые или прямо логово на колёсах. Но логова на колёсах были и раньше, когда гладких ещё возили лошади. Рурро оскалился, вспомнив, как они с братом запрыгнули в такую маленькую открытую вовсю дымящую трубой тележку и разорвали горла двум гладким — толстяку и его жирной самке. В агонии толстяк дёрнул за что-то, тележка помчалась прямо в стену логова. Они успели спрыгнуть до того, как механизм с ужасным, бьющим по нежным ушам громом превратился в груду дымящегося железа. Потом брат добил маленькую самку-щенка с вывернутыми вперёд нижними лапами и они славно полакомились.