No Longer Phantoms

      До парка рукой подать, но у него все равно волосы дыбом. Глаза постоянно вращаются взад-вперед. Тренируясь, мышечная память сканирует окружающую местность. Быстрые взгляды. Постоянный сторожевой пес на коротком поводке. Эта часть его самого никогда не исчезала — скорее всего, никогда не исчезнет. Даже с новым дополнением в его жизни, которое смягчило некоторые черты Саймона Райли, которые, как он думал, похоронены в глубокой-глубокой могиле.       Новообретенное чувство независимости его дочери — это хорошо. Она требует идти перед ним, не держась за руку. Сейчас декабрь, но зима, похоже, не спешит вступать в свои права. На земле нет снега, но ветрено и холодно, поэтому она закутана. Дополнительный слой куртки делает ее маленькие движения неуверенными. Ее руки засунуты в маленькие розовые варежки, и она размахивает руками с преувеличенной точностью.       Элис сейчас шесть. — Шесть, — сказала она этим утром, подняв неправильное количество пальцев. — Я иду сама. — Ее маленькая ручка похлопывает его по груди, как будто это она его успокаивает. Ее большая, маленькая детская улыбка занимает все лицо. И ее лицо такое маленькое в его сложенных чашечкой ладонях, когда он говорит ей: — Хорошо, Подсолнух. — Его маленький росток.       Прозвище появилось потому, что он еще не совсем разбирается в прическах для нее, поэтому часто он просто завязывает все локоны в резинку для волос и позволяет им торчать у нее на голове. Они не бросаются в глаза, когда она неизбежно беспорядочно ест мороженое, которое он ей обещал.       Мать Элис, и его жена (его жена, это повторяется в нем тысячу раз, мысль, которая иногда возникает у него случайно, без причины, отчего в груди становится тепло, а руки покалывает от желания, которое он не может выразить) уютно спит. Даже сейчас, когда у него есть возможность провести время с семьей, он никогда не будет долго спать. Он не может. Проснуться еще до восхода солнца — это практически религия. Поэтому он позволяет ей спать. Давай, Элис, поцелуем ее в щеку, переполняясь волнением, но будучи хорошей девочкой, не буди её, чтобы позже съесть мороженое.       Маленький росток ее волос на голове колышется взад-вперед, когда она идет с четкой целью. В парк. Это все, что Элис действительно хотела сделать этим ленивым воскресным утром. Она обрела это чувство независимости, желание двигаться самостоятельно, быть самостоятельной личностью, принимать решения и громко высказывать ему свое мнение.       И ему нравится видеть, как она расцветает, становясь самой собой, но он также не может притворяться, что у него не чешутся плечи от этого. В мире так много опасностей, а она такая маленькая — его руки в карманах куртки беспокойно трясутся от желания схватить ее. Чтобы прижать ее к себе. Но он должен позволить ей вырасти.       Несмотря на то, что парк находится примерно в десяти минутах ходьбы, с ее коротким шагом это занимает больше времени. Крошечные ножки малыша, которыми она не совсем умело управляет. Определенно не помогает то, что время от времени она к чему-то стремится. Она поднимает камень и делает паузу, чтобы показать ему. Она берет одноразовую крышку от кофе, и ему приходится отобрать её у нее и воспользоваться дезинфицирующим средством для рук из своего кармана. Она морщит нос, слегка нахмурившись. — Воняет. — М-м-м.       Воспитание детей означает, что у вас просто всегда есть дезинфицирующее средство для рук. Вы постоянно устаёте, и все вокруг пахнет дезинфицирующим средством для рук.       Когда они добираются до парка, вот тогда он, наконец, и добирается до нее. Он наклоняется, обеими руками хватает ее под мышки и сажает к себе на бедро. Она не протестует, ее крошечные ручки обвиваются вокруг его шеи. Дыхание Элис щекочет ему ухо. — Качели. — Она говорит это с решимостью, которая не оставляет места для споров. — Тебе нравятся качели, — отвечает он. — Иди быстрее. — Хихикает она, запустив одну руку ему в волосы. Иногда неприятно осознавать, что она может это сделать, потому что маски нет. Саймон Райли пообещал, что никогда не заставит свою дочь смотреть на него в маске — она получит его всего. Она заслужила это от него. — Я сам когда-то здесь был. — Нет.       Поэтому он приводит ее к качелям. Они беспокоят его, но его беспокоит все, когда дело касается Элис. Звенья цепи могут порваться, она может упасть, может сломать руку. Она может упасть с кольцевой развязки, и также сломать себе руку. Она могла бы спуститься с горки, и тогда, возможно, вместо этого была бы сломана нога. Все эти заботы, он не может к ним привыкнуть.       Это не похоже на войну. Это еще более напряженно. Он не показывает этого. Иногда он беспокоится о том, как мало он может показать на своем лице. Как будто он снова вспоминает, как использовать мимику лица — они учатся вместе. Она хмурится, он хмурится. Она улыбается, он пытается это сделать. Она кладет руки ему на щеки, приподнимая их, делая улыбку шире, и он позволяет ей. Потому что это заставляет Элис разражаться приступами хихиканья, которое могло бы растопить любого.       Смогло растопить даже холодную, промерзшую землю гроба, в котором он так давно запер все свои чувства. Следующее — тренажерный зал в джунглях. — Уходи, — говорит она ему, визжа от смеха, когда бежит от него. Она оглядывается через плечо, когда идет, эти маленькие глазки прищуриваются, как будто она рассказала действительно смешной анекдот. Она выходит из себя, вот так командуя своим отцом. Может быть, ему следовало бы научить ее манерам по пути, но к черту это. Он хочет, чтобы она была честной — любит, когда она честная. Что она говорит, чего хочет, что чувствует, и не задумывается об этом дважды. Он пытается быть отцом, в котором Саймон Райли нуждался, когда был ребенком. Итак, он дает ей пространство, о котором она просит.       Медленно он оказывается на скамейке прямо перед тренажерным залом джунглей. Это для уставших родителей, которым нужен перерыв, но он не может позволить себе слишком сильно расслабиться. Он наблюдает, как она исследует, ее маленькие возбужденные крики обращены к нему, чтобы рассказать ему, что она нашла. Что она делает. Что делает ее воображаемый друг. То, как она обо все спотыкается, скатывается с горки, бежит обратно наверх, чтобы сделать это снова. — Они милые в этом возрасте.       Мужчина садится на скамейку рядом с ним. Скамеек четыре, но этот человек решил сесть с Гоустом — Саймоном, он пытается исправить себя, потому что он не хочет быть Гоустом рядом со своей дочерью, он хочет им быть — но все же. Здесь много свободного места, но он сел с ним. Гоуст не поворачивает голову, просто мычит в знак согласия, не сводя глаз со своей дочери. — Мой вон там.       Большой ребенок. Взрослый. Наверное, около десяти лет. Он крутится на карусели с бешеной скоростью. Неинтересно. Гоуст (Саймон, Саймон, Саймон) вместо этого оглядывается на свою дочь, которая села в конце горки, стягивая варежки. Он мысленно напоминает себе найти их, куда бы она их ни бросила, потому что неважно, сколько раз он говорил ей просто принести варежки ему, когда она закончит играть, как только они закончат — Бог знает, куда они пойдут дальше. — Они вырастают и становятся менее симпатичными, — продолжает говорить мужчина, вытаскивая пачку сигарет из кармана. — Не кури, — сказал Гоуст, не оборачиваясь. — Что? — Я сказал, — повторяет Гоуст, — и это Гоуст. Для этого мужчины? Гоуст. — Не кури рядом с моей дочерью. — Она далеко. — Но мужчина засовывает пачку обратно в карман, щеки его пылают от смущения. Он сидит угрюмый, и Гоуст не может не задаться вопросом, какого хрена он тогда просто не пересядет на другую скамейку. Но это не имеет значения. Элис снова оказывается на вершине горки. — Смотри! — Кричит она Саймону, своему отцу. А потом она соскальзывает вниз, подняв руки в воздух.       Он хлопает ей несколько раз, что приводит ее в смущение, застенчивость, восторг, прежде чем она устремляется обратно на вершину.       Большой десятилетний мальчик, принадлежащий незнакомцу, который настоял на том, чтобы сидеть рядом с ним, оказывается в тренажёрном зале джунглей. Полуприкрытые глаза Гоуста следят за движением мальчика, наблюдают, как он кружит по игровой площадке. Единственные двое детей в парке. Может быть, потому, что холодно, или сейчас раннее утро. Парк обычно никогда не пустует, но он также довольно запущенный, потому что Гоуст нашел место для жизни довольно далеко от других. Однажды это была счастливая находка, и Элис влюбилась в это место.       Было неправильно чувствовать, что это было вторжением. Общественный парк и все такое. И все же…       Сын этого мужчины карабкается вверх по тренажерному залу. Руки Гоуста все еще в карманах. Пальцы медленно сжимаются в кулаки. Он смотрит пристальным взглядом из-под капюшона. Мужчина рядом с ним снова начал говорить, о своем дне, или о погоде, или о чем-то ещё, кого это волнует, Гоуст наблюдает. Его голова наклоняется, когда Элис скатывается вниз. Ее улыбка никогда не сходила с лица. — Я сказал жене — он как раз подходит к этому возрасту...       Десятилетний ребенок находится на вершине горки. Он что-то говорит Элис, велит ей уйти. Прочь с дороги.       Ее неоспоримое, неумолимое упрямство заставляет ее обернуться и посмотреть на него так, мол, кто ты, черт возьми, такой, и это было бы забавным выражением лица у шестилетнего ребенка, если бы Гоуст не наблюдал, как ребенок тоже готовится спуститься с горки. Он выглядит порочно взволнованным, знает, что от его удара, гораздо большего тела, малыш растянулся бы на земле. — Но он хорош в футболе, так что— — Забери своего сына, — говорит Гоуст тихим голосом. Его сжатые кулаки остаются в карманах куртки. — Что? — незнакомец недоверчиво смотрит на «джунгли», а затем снова на него. — Скажи своей дочери, что гребанная горка не только для нее, и....       Скамья скрипит, когда он поднимается. Медленно. Он встаёт, и это просто предупреждение. Угроза, которая исходит от всего его тела, как жар, волнами накатывает на него. Гоуст вытягивается во весь рост, кулаки сами собой вынимаются из карманов куртки. Он смотрит на мужчину сверху вниз, расправив широкие плечи. Он не будет повторять дважды. — Джеки, — незнакомец тоже встаёт, бросаясь к тренажерному залу «джунгли». — Джеки, вниз. Мы собираемся пойти позавтракать. Да? Джеки. Вниз. Спускайся, блять, сюда, ты, маленький—       Гоуст подходит к горке. Элис лежит на ней, глядя на облака, в блаженном неведении. Она указывает на одно. Кончики ее пальцев немного розовые. Ему придется найти эти варежки. — Это собака, — говорит она. Он поднимает взгляд на маленькие белые облака, скользящие по тусклому, серому утреннему небу. — Ты права, Подсолнух. — Он наклоняется, легко поднимая ее. Он крепко прижимает ее к себе. Маленькие пряди ее волос выбились из прически, щекоча его щеки, пока она прижимается к его плечу. Саймон целует ее волосы, нежно гладит по спине. Она вздыхает, как будто у нее был тяжелый день в офисе. — Расскажи мне о других облаках. На что они похожи? Он ищет варежки. Она рассказывает: — Утка. Клоун. Поезд. Мамочка.       Варежки найдены и засунуты в его задний карман. Он останавливается, чтобы взглянуть на небо, баюкая голову дочери в руке, пока они оба смотрят на проплывающие над головой облака. — Ты скучаешь по мамочке, Элис? — Да. — Она говорит это честно, со счастливой улыбкой. — Пойдем разбудим её.