Глава 5. Новое начало

Чем дольше Рапунцель вглядывалась в лицо Ульда, тем больше она убеждалась в своей правоте. Она абсолютно верно полагала, что этот парень был глубоко обиженным и раненным человеком, но не бессердечным. То, как его глаза расширялись в понимании по мере её рассказа, то как руки его сжимались и нервно дёргались, то, как, в конце концов, губы его задрожали, побледнели и сжались в сочувствии — всё это говорило об Ульде как об обычном подростке, которому пришлось пропустить часть своего детства, чтобы стать взрослым, который будет опорой для другого взрослого. Так ужасно несправедливо. Так отвратительно больно. Это не то, с чем должен был столкнуться ребёнок. Или любой другой человек. И во всём этом именно тот мальчик, которого он хотел бы и дальше просто обвинять во всех своих бедах, пожалуй, мог понять его больше всех, как оказалось. Просто это было легко, винить во всём Вэриана. Так легко и по-детски глупо. А Ульд всё ещё был большим ребёнком. Может быть, это было от того, что он, опять же, был лишён определённой части своего детства и теперь пытался прожить этот опыт внутри себя таким травматичным образом (потому что другого опыта, кроме травматичного, он не помнил), а может быть, и нет. Во всяком случае, сейчас Ульд чувствовал себя мразью, стоя перед королевой с этим осознанием, давящим ему на глаза и сердце. И Рапунцель видела это. Она видела то, как не её рассказ давил на Ульда, а его собственное осознание. И в какой-то мере… это было не тем, чего она пыталась достичь, но не то, чтобы оно не сработало, как надо или как она хотела бы. Её затошнило от чувства собственного удовлетворения, такого неправильного, такого неуместного в этой ситуации. Разве в таком большом тронном зале всегда было так сложно дышать?.. Она была вынуждена совершить несколько актов импровизированной дыхательной гимнастики, чтобы найти в себе силы заговорить вновь. — Вы с Вэрианом не такие уж и разные, правда? — Её рука опустилась на плечо конюха. Тот поднял свои глаза на неё, крайне раздосадованный всем этим, и Рапунцель вдруг поразилась тому, что глаза эти были синими. Ульд, сколько Рапунцель помнила, был таким мрачным и зажатым парнем, и его лицо словно всегда было под какой-то теневой призмой, так что и взгляд его из-за этого ощущался тяжёлым, и глаза его от того казались такими тёмными. И вот теперь Ульд, словно ребёнок, очнувшийся от кошмара, наконец, выходил из тени.

***

Итак, Ульд стоял на пороге дома главы деревни. Снова. Он неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь постучать, какое-то время; его пальцы липко дрожали, сжимая ремень наплечной сумки, словно в попытке успокоиться. Наконец, глубоко вздохнув, он постучал, тихо, но решительно. Раздался знакомый скрип половиц под чьими-то грузными шагами прежде, чем дверь отворилась. Квирин даже не выглядел удивлённым, когда увидел его. Это заставило Ульда закусить губу. Он не мог не избегать взгляда этого мужчины, как избегал чувства вины (безуспешно) на задворках своего изломанного сознания. А чего он, собственно, добивался? И зачем он только пришёл сюда?.. А. Ах да. Под спокойным, выжидающим взглядом Квирина Ульд быстро пошарил в своей сумке, после чего выудил из неё части чертежа, аккуратно склеенные вместе. Квирин всё ещё выглядел таким спокойным, что это пугало, то, каким холодным при этом был его голос, когда он заговорил, оценив ситуацию: — Мой сын сказал, что ты это сжёг. — Да, так я ему сказал. Они помолчали какое-то время прежде, чем плечи старшего мужчины тяжело опустились, и из груди его вырвался протяжный вздох. Взгляд и голос его смягчились: — Будь тише, он болен и спит. Ульд сглотнул комок в своём горле, и он тяжело осел на дне его желудка, завязавшись в узел. История повторялась. Он шагнул внутрь. В этом доме всё было таким… обжитым. Столько света и жизни в вещах, сколько Ульд уже очень давно не видел в собственном доме. Мысль об этом заставила его сердце сжаться. Он очень хотел бы просто порадоваться, что эти люди, на протяжении такого большого количества времени имевшие только друг друга, сохранили в своём жилище такую обстановку, которую с первого взгляда можно было бы назвать семейной — более того, это мгновенно можно было ощутить, — при том, что однажды эти же люди потеряли друг друга и прошли по пути невыразимой боли, чтобы восстановить свои взаимоотношения и восполнить все эти дыры времени. Но Ульд не мог. Он не мог только радоваться за них. Бывшая обида отступила, но зависть нещадно драла его грудь изнутри. Когда Квирин провёл его к комнате своего сына, Ульд ещё раз взглянул на него через силу. Его поразило это разрешение в глазах мужчины, и он чувствовал себя так, будто в него выстрелили несколько раз, когда тот похлопал его по плечу. Так делал отец Ульда когда-то. Губы парня задрожали. Он не знал, как ему выразить всё это. Он должен был… И Квирин улыбнулся ему. Без тени прежнего холода. Ободряюще. О. Он никому ничего не должен был. Ульд вернул Квирину его улыбку. Он аккуратно толкнул ручку двери и поморщился, привыкая к полумраку в комнате. Единственным источником света было окно, которое было занавешено старой оранжевой шторкой. В этом было что-то такое солнечно-детское, что душа Ульда плавилась. Парень проследил за направлением того луча света, что выбился из-под ткани, подсвечивая витающую в воздухе пыль рыжим вокруг себя, и, наконец, обнаружил Вэриана. Одна его рука во сне слабо сжимала одеяло, пока другой он прикрывал часть своего лица, словно маленький кот. Он выглядел таким уязвимым сейчас, таким похожим на того ребёнка, которого Ульд возненавидел просто за факт его существования. Ульд поджал губы. Он сожалел. Он ещё какое-то время просто смотрел на мальчика, болезненно сжавшегося в кровати, прежде, чем разложить его чертёж на прикроватном столике. Он провёл рукой по месту, где проходил рубец склейки. Ульд не знал, почему не избавился от него. Он просто не смог. Выкрав чертёж, он действительно планировал сжечь его, но что-то его остановило. А на следующий день Вэриан спросил его о нём, и Ульд сказал, что уже сжёг его. Тогда он вновь вознамерился избавиться от него, и если не сжечь, то хотя бы просто выбросить, но… порвав его, Ульд почувствовал себя такой сволочью, и он не знал тогда, почему. Его просто взбесило всё это, так что он спрятал обрывки под матрац своей постели в комнате, что выделялась ему в замке. Ему правда было стыдно. Хуже всего было то, что легче ему от этого всего не стало нисколечко. Вэриан на кровати рядом прерывисто выдохнул сквозь сон, и Ульд медленно обернулся к нему, чтобы увидеть, что тот просыпается. На самом деле, когда его глаза открылись, это было даже немного пугающе, то, каким мутным был их обычно яркий голубой цвет. Какое-то время Вэриан, очевидно, тупо пытался сфокусировать свой взгляд на нём; затем — осмыслить происходящее; и только потом: — Ульд? — его голос был таким слабым. — Я принёс твой чертёж, — Ульд не помнил, когда в последний раз звучал так неловко. Вэриан смотрел на него со смесью усталости и вопроса. — Как это? Ульд смог лишь виновато улыбнуться. — Мне жаль, — и в этом вздохе было так много. Какая-то эмоция мелькнула в стекле глаз мальчика прежде, чем они заблестели, и он отвернулся к стене. — …тебе лучше уйти, — донеслось до Ульда. И он это заслужил. — Конечно, — по какой-то причине, на душе его стало так легко, хотя его выгнали. После того, как Квирин закрыл за ним дверь в свой дом, Ульд ещё долго просто стоял прямо там, на пороге, не зная, что ему сейчас следовало чувствовать. Его сердце парило. И это было удивительно. (И у него было сердце.) (Ах.)

***

В замке всё вновь было спокойно, и Вэриан шёл по коридору к своей лаборатории, ощущая в себе нечто почти что летящее. Это было так хорошо, так замечательно, просто идти и дышать этим воздухом, который больше не давил на его череп изнутри из-за чувства постоянного осуждения со стороны, какой-то незаконченности и этой ужасной отстранённости. И было просто волшебно не чувствовать никакой угрозы от осознания, что это Ульд шёл в эту сторону прямо сейчас с другого конца коридора, очевидно, пробираясь к конюшне. Столкнувшись с ним, конюх лишь улыбнулся ему. — Привет? — он обратился к алхимику почти осторожно. — Привет, — Вэриан ответил ему той же сдержанной, но искренней улыбкой. И с тем они разошлись каждый в свою сторону, не ощущая никакого осадка. Найджел, ставший случайным свидетелем только что развернувшейся сцены, нагнал Ульда уже у выхода на улицу. Он выглядел мрачным и нерешительным, жевал губу и сжимал в руках свой ежедневник. — И когда ты успел переменить своё мнение относительно этого ребёнка с бомбой под рубашкой? — спросил он язвительно. Ульд расцвёл с этой новой всепрощающей улыбкой, что он выучил. — О, Найджел, знаете, я внезапно понял, что всё это время и сам носил такую же бомбу прямо в сердце. Найджел так и остался стоять у выхода, поражённый, пока Ульд уходил в новый солнечный день, словно был другим человеком.