У нас с тобой очень странные отношения, главнокомандующий. — Хотелось бы, чтоб их вообще не было, Ваше Величество.

Для чего она всюду следует за ним, точно тень? Для чего всякий раз пытается разговорить, словно глупо, наивно верит, что сумеет найти в его душе что-то, кроме презрения? Того брезгливого презрения, с которым он смотрел с тех самых пор, как его нога впервые ступила на берег Долины. Словно драяды заслуживают другого к себе отношения. Словно не верит, а знает… Знает больше, знает слишком хорошо, как неотступно терзает его этот столько раз виденный во сне образ. Потрескивающие в камине угли, шум дождя за окном и старенькое потёртое кресло в углу. Небо такое же серое, как дома, только почему-то он знает наверняка, что это не его дом, не место, где прошли его детство и юность. Сидящая в кресле девушка держит его руку — лица почти не видно за промокшими насквозь волосами, но главнокомандующий почему-то знает наверняка, что это она. Чем, как не проклятым драядским колдовством удерживает его подле себя, заставляет стоять на коленях – и перед кем! Перед этой самозванкой. Выскочкой. Этой приставучей… ушастой… – и, прикрывая от волнения глаза, целовать, целовать её губы с такой нежностью, какой сам в себе не может предположить, как самую хрупкую драгоценность в своей жизни, ещё и ещё… Сколько раз он просыпался от того, как часто хватает ртом воздух, думая, что по-прежнему касается этих жёстких, обветренных после дождя губ… Слишком часто, чтоб даже атеисту из Альтергроу называть всё случайной игрой воображения. Роб нетерпеливо дёрнул поводья, хлестнул под бок шпорой, пробираясь сквозь густой валежник. Зачем она тащится вслед за ним через лес? Что, придворные обделяют вниманием свою королеву? Может быть, ей мало сегодняшнего триумфа над их королём? Хочется больше, настойчивее? Хочется, чтоб никто из людей не смел угощать её ничем, кроме лести? Ах, как она мудра, как великодушна, как справедлива к своим подданным и как рассудительна с чужими, как ей к лицу этот шлейф, и мантия, и корона, и… «… не то, что серая юбка с передником», — сквозь зубы договаривает главнокомандующий. Должно быть, она была такой, когда ещё не ездила в карете и не называлась Вашим Величеством. Чего она хочет добиться от него этими видениями? Хочет заставить его подчиниться, не так ли? Её раздражает, что кто-то не гнёт перед ней спину, хотя бы и не был обязан это делать, верно? Хочет видеть его побеждённым, склонённым перед ней, несмотря на всю его силу. Ведь он мог раздавить её в любой момент. Но он целовал… Это всё наваждение. Чары коварной драядки. Но почему так остро, так мучительно ощущает он каждый раз эту хрупкость, эту беззащитную уязвимость в его руках. Почему ему кажется, что он чувствует её боль, почему так отчётливо слышит это неразличимое под мантией из порфиры биение живого сердца? Почему словно невзначай оглядывается сейчас, поджидая, когда она подъедет? Ну почему при её появлении у него всегда такое выражение лица, как будто проглотил лимон вместе с кожурой? Никогда в жизни она не бегала так за мужчиной! Может, хватит уже строить из себя ежа и поговорим нормально? — Тараните стену моего терпения, королева? — Роб постарался спросить как можно суше и грубее, хотя сквозь не глядящий в сторону надоедливой драядки взгляд у него проглядывала усталость. Селена привстала на стременах и подалась навстречу, чтоб выдохнуть ему в самые губы: — Возвожу мост через твоё упрямство, главнокомандующий.