Если бы

— Ты не сможешь от нас сбежать, — шепчет ему тишина. — Улетай куда хочешь. Мы сначала наведём порядок в этой галактике, а потом придём во все остальные. За тобой… предатель. — Пап? — осторожно зовёт его старшая дочь. — Всё в порядке? Он на мгновение закрывает глаза, затем снова открывает их и осматривается, как будто видит всё окружающее впервые. Его окружает один из космопортов Нексуса, будущей Цитадели, не самый суетливый, но и не самый заброшенный. Искусственного неба из окон почти не видно, пол слегка пружинит под ногами, повсюду снуют разумные — это турианец замечает ровно в тот момент, когда в него едва не врезается стайка саларианцев, горячо о чём-то спорящая. Ветра тянет его в сторону, он успевает увернуться, но вторая рука сама собой тянется к оружию — которое он вот уже почти год как больше не носит. — Да, — рассеянно отвечает он на вопрос дочери. — Всё в порядке, просто импланты опять барахлят. — И ты говоришь, их никак нельзя заменить? — Никак, — турианец пожимает плечами, и чёрный платок, которым прикрыт его гребень, скользит по ним. — Но ты не переживай. За шестьсот лет наверняка что-нибудь придумают и смогут передать нам. — Ты прекрасно знаешь, что это ложь, — вступает в диалог вкрадчивый шёпот изнутри головы, — не придумают. У них и не будет этих шестисот лет, а благодарить за это нужно тебя. Ты нам очень, очень помог, жаль только, что дойти до конца тебе духу не хватило. Турианец старается его не слушать. Голоса обвиняли, угрожали, льстили, сожалели, смеялись, звали его назад — но он твёрдо решил, что больше не на их стороне. Нельзя было сказать, что голоса лгали — о нет, они прекрасно умели подавать правду, щедро обрамив её манипуляциями, и мужчина знал, что если снова попытается, как в самом начале пути, сделать шаг им навстречу и попытаться отделить правду от лжи, то непременно утонет в сплетённой ими паутине. Ветра смотрит на него и, кажется, не верит его словам насчёт «всё в порядке», но больше ничего не говорит. Она уже достаточно взрослая, чтобы при всех держать его за руку и не смущаться этого, а Сид вот пока ещё не очень — вырвалась и умотала куда-то вперёд, засмотревшись на мяукающую переноску какой-то человеческой пары. Он и сам задумывается о том, чтобы в новом доме завести эту любопытную земную зверюшку с субгармониками — чтобы младшая и порадовалась, и поучилась ответственности за кого-то. — Тебе ли говорить про ответственность, Спектр? Посмотри, куда тебя привело твоё желание всех спасти. Он пропускает голос мимо себя, не ответив ему даже «я тебя не слушаю». *** — Жалко, дядя Десолас не дожил, — неожиданно говорит ему Ветра, уже лёжа в капсуле. Они вместе проследили за тем, как улеглась Сид, и теперь собирались разойтись каждый на своё место. Турианец вздыхает. — Мне тоже. Никогда не прощу за это людей… хотя среди них и встречаются достойные. «Прощай, Шепард. Спасибо». — Ты поэтому выбрал «Нексус», где их полным-полно, вместо нашего ковчега? — Именно поэтому. За «Натанус» я спокоен — на нём летит Рикс, мой бывший коллега. Они с Первопроходцем там за всем приглядят, а на Нексусе мы присмотрим. — Договорились, — приподнимает мандибулы Ветра. — Ну что, увидимся через шестьсот лет? — Увидимся, — кивает он и прикасается лбом ко лбу дочери. — Я тебя очень люблю. Турианка вздыхает и отводит взгляд. Отец слышит едва слышит её «и я тебя тоже» за миг до того, как крышка встаёт на место, и, осознав, что остался один, едва не бежит к своей капсуле. Может, он ещё сумеет заслужить прощение, чтобы всё было как раньше? Голосам даже не нужно ехидно шептать «конечно, нет» — он говорит это себе сам. *** Сквозь стекло пробиваются красно-рыжие всполохи. Импланты горят, словно огонь пробрался внутрь и прошёлся по ним — красная боль по каждому обнажённому нерву, от грубо сработанного протеза руки до тонких искусственных зон мозга. В сознании зарождается первая мысль: «Лишь бы девочки были в порядке». Сарен не сразу замечает самое главное, а когда замечает, едва не плачет. Голоса внутри него наконец-то стихли. Он свободен. Свободен от всего, кроме самого себя.