Часть 2

Их странное путешествие продолжалось, а проблемы, дилеммы и выборы лишь множились, наслаиваясь друг на друга, заставляя идти всё дальше и дальше в глубь Фаэруна. Они встречали как врагов, так и союзников, ночевали под открытым небом и обустраивали лагерь в некогда заброшенном доме, убивали бесов и гоблинов, возвращаясь с очередной вылазки по локоть в крови, и беззаботно валялись на берегу залива, слушая, как потрескивает костёр и готовится ужин. И куда бы они не шли, что бы ни делали, неизменным для Тав оставалось одно — ощущение, что она стоит на краю пропасти. Что-то всё время было не так. Чувство неправильности происходящего въедалось глубоко под кожу, сверлило пристальным взглядом затылок и заставляло ёжиться даже под палящими лучами солнца. Неуютно. Некомфортно. Опасно. Что-то, чему она не могла дать название. Что-то, чего она не могла вспомнить, но ощущала каждой клеточкой своего тела. Оно всегда было рядом. И собственное бессилие в попытках понять, что происходит, раздражало, отдавало мерзким вкусом беспомощности, от которого было никуда не деться и про которое она… помалкивала. Первые дни вообще старалась не говорить и никак себя не проявлять. Лишь смотреть, наблюдать. За остальными. За собой. И Тав беспокоил не столько факт отсутствия каких бы то ни было воспоминаний о своей жизни, сколько ощущение дискомфорта в собственном теле. Будто оно и её и не её одновременно. Словно она всё это время глубоко спала, а кто-то другой за неё жил, ходил, ел, двигал руками и ногами. Эти рефлексы, эта сила, эта скорость и умение сражаться… Откуда это всё? Это её навыки? Где она всему этому научилась? А главное, откуда эта любовь к смерти и убийству? Откуда бралось это сладкое наслаждение, когда она вонзала клинки в противников, когда ощущала их кровь на своих руках или когда они издавали свой последний мучительный вздох. И почему вместе с тем она так сильно эти мысли ненавидела? Тав было мерзко от самой себя, её подташнивало от собственных эмоций и действий. Ей не хотелось никого убивать и устраивать кровопролитие, но другая часть её сознания этого нестерпимо жаждала. Каждое утро этот грязный, тёмный, порочный кусок её души натягивал тетиву и искал жертв. Искал крови, поединков и насилия. И вместе с тем каждый день это желание отступало, позволяя ей на время стряхнуть напряжение и беспокойство, как только она кого-то убивала. Словно получая дань, её кровожадный внутренний демон успокаивался, позволяя на время забыть о своём существовании. Но лишь на время. Оно всегда было рядом. Вместе с ней. Внутри неё. Более того, в первые дни их путешествия единственным, что на самом деле занимало её мысли, был вопрос о том, как сдержать внутреннюю тьму и не дать ей вырваться на волю. И ей не нужны были воспоминания о прошлом, чтобы понимать, насколько это важная задача. Она должна была любой ценой запереть монстра внутри себя. И было что-то ужасное в том, что именно эта часть мыслей — про сдерживание и подавление — отдавала чем-то хорошо знакомым и привычным. Молчи, терпи, похорони — мысли, действия, чувства. От себя и всех остальных. От друзей и врагов, от сестры и союзников. Наблюдай, смотри, но не выдавай. Действуй по старой схеме — так, как действовала всегда.

***

Но внутренняя тьма могла ранить других не только клинком и мечом. Кровь могла её не только насытить, но и привлечь, а кошмарные мысли и идеи о смерти, боли и чужой ничтожности, которые порой нашёптывало ей её сознание, могли стать осязаемыми и вырваться на волю, о чём Тав узнала не в самый подходящий момент. А дела у них тогда шли плохо. Если говорить честно, то ужасно, слегка безнадёжно и даже немного отчаянно. Мохнатый, дурно пахнущий, огромный восьмилапый паукообразный монстр, которого они встретили в пещерах, оказался слишком серьёзным противником. Паутина, яд, тяжёлые прыжки и дальние атаки — всё играло против них, уставших ещё до подхода к его тоннелям. И это не учитывая окружающую их орду таких же пауков, только поменьше, что преграждали им путь, накидывались одновременно всем скопом и лезли на них из всех щелей, опутывая паутиной и заливая токсином. Противно. Мерзко. Неприятно. В итоге они оказались фактически заперты в одной из множества пещер — впереди был тупик, позади монстр, который не оставлял попыток их найти, они слышали, как шелестят его лапы недалеко от их временного убежища. К тому же где-то в середине схватки им вынужденно пришлось разделиться и сейчас Тав понятия не имела, где находятся Луна, Уилл и Астарион, а также в каком они состоянии и как их вообще искать. Вместе с тем Карлах была серьёзно ранена, Лаэзель на глазах бледнела от всего того яда, которым пропиталась, антидота не осталось, а Шедоухарт еле-еле держала глаза открытыми — настолько вымоталась от восстановления и излечивания товарищей. Более-менее держались только Тав и Гейл, и то лишь потому, что первоначально они вдвоём остались у входа в пещеру, пока остальные во имя подвигов, любопытства и жажды веселья (слова её сестры) решили проверить, нет ли в логове сокровищ. Проверили! Естественно, они с Гейлом тут же побежали на помощь, едва заслышав лязг мечей и воинственные крики Карлах, но, признаем честно, это не то чтобы сильно помогло. К тому же во время столкновения с монстром дроу сама оказалась ранена. В пылу битвы и не заметила, пока одновременно отбивалась от атак паука-матриарха и вытаскивала Карлах из-под тел убитых монстров, а после тащила на себе, стараясь лишний раз не вдыхать ядовитый токсин. Но теперь, когда адреналин начал сходить, Тав чувствовала, как начинает слабеть — кончики пальцев замерзали, к горлу подступала желчь с противным мерзким привкусом, а тело становилось всё тяжелее. Жаловаться на боль и растекающийся по телу яд казалось бессмысленным — союзники выглядели не лучше, а Гейл лечить раны не умел. В попытках сосредоточиться на происходящем и успокоить участившееся сердцебиение Тав неловко облокотилась на стену холодной и сырой пещеры и сделала медленный глубокий вдох, а после аккуратно выдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, но вместо успокоения… Виски сдавило нестерпимой болью, в глазах потемнело, а во рту ко вкусу горечи примешались металлические нотки. И кровавый демон, не заставив себя ждать, расползся внутри липкими щупальцами, захватывая и подчиняя, обвиваясь вокруг горла и тяжело обвисая на плечах. Тав накрыли гнев и ярость, глаза застилала алая пелена. Ей хотелось закричать, хотелось завопить. На мир, что где-то там процветает и живёт себе дальше, пока они барахтаются в грязи и токсине здесь, внизу, в дурно пахнущем промозглом подземелье, пытаясь избежать участи «ужина» местного премерзкого членистоногого. На судьбу, что завела их в эти бесконечные холодные и мрачные лабиринты из одинаковых пещер. И конечно же, на союзников, в которых хотелось с наслаждением всадить нож, а после оторвать головы и заставить долго и мучительно осознавать свои ошибки за то, что завели её сюда, за то, что стояли ничтожными истуканами, пока ЕЁ кровь портилась от яда, пока по ЕЁ венам текла отрава, мешая сражаться и убивать. Тав сжала зубы в очередной жалкой попытке подавить свои чувства — она вся сейчас жалкая развалина, не достойная ЕГО, — под доспехами мучительно жжёт рана, распространяя агонию по телу, а соблазн сорваться так велик. И всё её бессилие перед самой собой, отчаяние и злоба выплёскиваются горькими и жестокими словами на того единственного важного для неё человека, оказавшегося тогда рядом. На Гейла. Впоследствии дроу будет плохо помнить, что именно она ему наговорила. В сознании станут смутно проступать слова про, кажется, бесконечную болтовню и бесполезность, а ещё про то, как её раздражает его вечный позитивный настрой и неумение остановиться и заткнуться тогда, когда это нужно. Тёмный Соблазн будет говорить и говорить, чувствуя, как каждое грубое и эгоистичное слово отдаётся наслаждением в душе. Ей наконец-то хорошо, ей так приятно. От каждой фразы, вонзающейся в его сердце, и от разбитого взгляда, которым он её наградит. Ошеломлённый, униженный, преданный. Через пару мгновений Тав резким толчком придёт в себя, а вспышка безумия заберётся обратно в черепную коробку. Эмоции потускнеют, всё произошедшее побледнеет в памяти и закроется на замок, но будет поздно. Слова сказаны, горечь и злоба витают в воздухе, а до того всегда улыбчивый и доброжелательный Гейл будет смотреть на неё так, как смотрят на самое большое разочарование. На того, кому верил и кто предал, кто всадил нож в спину, растоптал душу, симпатию и чувства. Чувства, возникшие во время неловких разговоров за завтраком, тихих обсуждений дальнейших планов перед сном и разделённой на двоих последней бутыли с зельем лечения, во время моментов искренности и редкого смеха, смущённой улыбки и незаметных переглядок. Чувства, которым было страшно, да и, кажется, не к месту давать название, что-то уже чуть большее, чем просто близость и товарищество, что множилось и раскрывалось, подкрепляясь моментами поддержки. Когда Гейл рассказал про свою нужду в поглощении Плетения из магических артефактов, а она, не спрашивая мнения других, отдала волшебнику недавно найденное магическое ожерелье. Когда Тав поделилась с ним причинами своего плохого сна — её до дрожи пугали образы, приходящие к ней в кошмарах, а он ушёл разговаривать с Нетти из Изумрудной рощи и теперь по утрам готовил для неё специальную приправленную травами и магией настойку, после которой дроу стала намного лучше спать. И всё это она… растоптала и уничтожила. В ответ волшебник не сказал ей ни слова. Он должен был хоть что-то ответить, накричать, разразиться гневной тирадой и ударить в ответ по тем слабостям, о которых узнал и которые видел, но он продолжил стоять посреди их импровизированного укрытия, напряжённый, с тяжёлым потемневшим взглядом, в котором отражалась сумасшедшая буря эмоций. — Гейл, я… — обратилась к нему дрогнувшим голосом Тав, разорвав повисшую тишину, но не смея договорить. — Не нужно, — криво усмехнулся Гейл, — всё, что требовалось, я услышал. Ты достаточно доходчиво объяснила. Тав не помнила, когда в последний раз вообще плакала. На самом деле она отчего-то была уверена, что попросту не умеет лить слёзы, что у неё нет такой функции в организме и, как бы плохо, тяжело и паршиво ни было, она не сможет пролить ни слезинки, но сейчас… сейчас она хотела бы уметь хотя бы так немного облегчить душевные страдания. Горечь была настолько нестерпимой, что хотелось умереть. Болело всё.

***

В итоге они справились. Слава удаче, прихваченному дымному пороху вкупе с горючей смесью и их плану — под утро они таки выбрались на поверхность, перепачканные в грязи, желчи и дьявол знает, в чём ещё. Уставшие, побледневшие, отдавшие порцию нервных клеток и молитв всем своим богам за то, чтобы выжить. Природный контраст подземелья и поверхности заставлял сердце мучительно сжаться — наверху их встретил тихий шелест деревьев, утренняя прохлада и чистое тёмное небо, постепенно окрашивающееся в тёплые цвета рассвета.

***

— Растерянный воин — мёртвый воин, — ёмко прокомментировала состояние Тав гитьянки, когда они остались вдвоём. Был поздний вечер следующего дня, остальные либо всё ещё отлёживались после тяжёлой схватки с пауками, либо занимались своими делами. Тав лишь кивнула головой, давая понять, что услышала, но продолжила и дальше сверлить взглядом новый план их перемещений. Им нужно было запастись провизией и целительными мазями перед тем, как идти прямо в логово гоблинов. И нельзя сказать, что гитьянки была великим тактиком или стратегом, но почему-то даже её молчаливое присутствие или редкое комментирование помогало Тав сосредоточиться и направляло мысли в нужное русло. Обычно так и было, но сегодня (как и в целом последние два дня) всё шло как-то неправильно и не по плану. И хотелось бы вновь во всём обвинить того проклятого паука (чёрт его раздери! И да провались он в Аверно!), но совесть подсказывала, что дело было не столько в недавно встретившемся монстре, сколько в той самой некрасивой сцене, что произошла во время попытки от паука убежать и из подземных тоннелей по-быстрому смыться. Соблазн ещё никогда не был так близко — не был настолько осязаемым, никогда не прорывался дальше их её мыслей и не воплощался в действиях. Не забирал контроль над голосом. А что, если однажды Соблазн овладеет и её телом? Ей суждено потерять себя? Луне Тав ничего не рассказала. На её удивлённое с утра: «Что-то случилось? Почему вы с Гейлом избегаете друг друга?» — старшая дроу, с трудом натянув полуулыбку на лицо, сказала, что ничего страшного не произошло и попросила сестру во всё это не лезть. Конечно, Луна ей не поверила — это ясно читалось на её лице. Но, большое ей спасибо за понимание, не стала задавать лишних вопросов и никак эту тему больше не поднимала. Потому что Тав не была готова к разговорам, она остро нуждалась в спасительном одиночестве. Ей требовалось побыть наедине с собой и своими мыслями. Вот только… чем дольше она оставалась предоставлена самой себе, оставленная один на один с Соблазном, тем горче ей становилось. Она всё больше и больше запутывалась в своих мыслях, блуждала, путалась, терялась в потёмках своего сознания. Не понимала, как лучше поступить, что сделать, а главное, что сказать. Что сказать Гейлу, чтобы вернуть всё как было? Тав не до конца понимала, рада ли она или, наоборот, опечалена тем, что практически забыла сам момент ссоры. С одной стороны, ей не хотелось знать, что именно она наговорила волшебнику: Тав не хотела причислять эти слова себе и не желала верить, что это она их сказала, а с другой — неопределённость также по-своему давила. Говорить со свидетелями ссоры дроу так же не горела желанием, как и напоминать им о том унизительном и оскорбительном моменте, обрушившимся на волшебника. И, несмотря на отсутствие в её памяти конкретных сказанных слов и брошенных фраз, она помнила, как он на неё тогда смотрел. Всё ещё помнит. И прокручивает в голове в качестве то ли акта мазохизма, то ли наказания для самой себя. Ей было действительно и тошно, и плохо, и грустно. И она была виновата, очень виновата перед Гейлом. Спустя ещё пару минут Лаэзель снова цыкнула (даже громче обычного) и, подойдя к столу, начала сгребать в одну стопку все их намётки и планы. — Ты пропадаешь в своём сознании, — оборвала её мысли гитьянки, убирая всё, что они начертили и запланировали, в зачарованную сумку. Тав уже несколько минут недвижимо сидела за столом и смотрела куда-то сквозь пространство с растерянным выражением лица. — До того ты была отличным союзником, — продолжила Лаэзель, — но, пока вновь не вернёшь себе хладнокровие и спокойствие, я с тобой плечом к плечу не встану. Любое сражение требует самоотдачи и чистого разума, а идти в бой с соратником, который не собран мыслями, подобно самоубийству. — Я не знаю, что мне делать, — бросила Тав, фокусируя взгляд на происходящем вокруг. — Для начала сделай уже хоть что-нибудь, — фыркнула гитьянки. — Слова пусты, если не подкрепляются делом, как и праздные размышления о будущем. Так и не дождавшись от Тав ответа, Лаэзель разочарованно покачала головой. — Цк-ва. Как же меня всё это бесит. Иди, поспи, а после реши свои проблемы. И поговори уже со своим волшебником — нам завтра выдвигаться в сторону лагеря гоблинов, — с нажимом проговорила гитьянки, после чего выставила дроу из палатки. Оказавшись на улице, Тав какое-то время крутила в руках тот камень, который они нашли в пещере паука. Значит, действия, а не слова, да?