0.

Робин танцует. Пол под ногами окрашен в черно-белые клетки — как в шахматной партии. Робин танцует, ступает за своим невидимым партнером в такт — раз, два, три — и улыбается. Улыбается надтреснуто и изломанно, прямо как искривленная спираль тысячи созвездий у нее над головой. У Робин в волосах путаются звезды — переливаются золотом и растекаются в ее ладонях висмутом — им же горят глаза ее дорогого брата, когда они вместе рисуют на стенах пятнышками-кляксами стылый космос. Робин помнит, как Сандэй — специально для нее — разрезал тонкую материю реальности и строил занавес на импровизированной сцене. Хлопал в ладоши — и с каждым хлопком Робин чихала от лунной пыли, въевшейся под кожу. У Робин внутри распахивает крылья туманность бабочки, но сама она — медленно сгорающий центр: звездочка, окольцованная толстой прослойкой пыли, спрятанная от людских глаз, но без конца рвущаяся на свободу. Робин чувствует, как она сгорает: шаг, второй и поворот под его рукой — в такт вальсу, но под мелодию иную: Робин сгорает, пока они танцуют под песню, которую напевала им мать во время крушения родного дома. Робин чувствует под пальцами холодную ткань чужих перчаток и вспоминает, как точно также держала руку своего брата, когда обваливалась штукатурка и мучительно выли колонны. Робин сжимает чужие пальцы чуть крепче, и ей все кажется, что Сандэй перед ней растворится — превратится в ту самую лунную пыль, развеется космическим мусором, но осядет пеплом в ее собственных легких, смешается с кровотоком, пока Робин на эшафот воздвигнет собственную слабость — и тогда упадет гильотина. Робин все боится, что присутствие Сандэя будет ощущаться его полным отсутствием, и под шелест юбки, танцуя вальс, как в детстве — немного неловко, но отточено-элегантно — она пытается вглядеться в жидкое золото перед собой — но видит лишь отражение. — Скажи мне, мой дорогой луноликий братец: насколько острый конец у полумесяца? Сандэй не отвечает, пока они минуют фигуры — Робин задевает ладью, и та катится куда-то к краю шахматной доски, растворяясь в тернистой мгле. У них над головами взрываются звезды, растекаются неприятными кляксами далекие точки планет — и Робин кажется, будто острый конец полумесяца впивается ей в горло. — Достаточно для того, чтобы раскроить реальность. Реальность Робин стирается в черную дыру, покуда на полотне сакрального смысла вырезают фигурки актеров фортуна и рок: птенцам не суждено существовать вместе, и в небо взлетит лишь один. Покуда Гармония поет свою песню, Порядок никогда не сможет выстраивать свои законы. И с осознанием приходит трансцендентальная истина, которую Робин — доселе — игнорировала самозабвенно: Робин танцует одна. Сандэя с ней больше нет и не будет.