Часть 1

      — Они подростки, — снисходительно отмахивается управляющий. Менеджер поддакивает:       — Вам просто стоит научиться с ними управляться! Эмоциональность подростков вызвана, — он поучающе поднимает вверх испачканный в чернилах ручки палец, — незрелостью их мозга! Они не могут контролировать свои эмоции сами.       — И откуда ты это берёшь… — ворчит на него управляющий, пока Чан раскланивается, прежде чем уйти.       Открывая комнату, он ожидает увидеть всё, что угодно, кроме порядка. Слышать тишину непривычно. Тревога взвинчивается тут же, клокочет и дребезжит под кожей.       Но парни всего лишь спят. Конечно, на дворе давно ночь, но нет ни попыток посмотреть фильм под одеялом, ни перешёптываний, ни хруста чипсов. Никаких звуков, только шум машин с улицы и ровное сопение. Чан осматривает всё ещё раз, удостоверяясь, и всё равно не может уснуть полночи — мучает какое-то неясное беспокойство. Может, так на нём сказывается усталость… Может, надо немного отдохнуть.       Он даже толком не понимает, что его будит. Смахивает почему-то прилетевшую в лицо подушку и сонно хлопает глазами на чужое требовательно:       — Хён! — пока его тормошат за плечо. — Хён, эти двое снова за своё. Иди, уйми их. Нас они уже не слушают, сейчас всех на уши поднимут!       Потирая лицо, Чан отстранённо думает о том, что личности «этих двоих» вообще не имеют значения. Кто там? Что творится? Как же хочется спа-ать…       Воинственно замершие над диваном парни не удивляют.       — Чани-хён! — тут же возмущается Джисон, сверкая глазами. Кажется, уже действительно злится, потому что кулаки сжаты, а щёки такие красные, что смотреть больно. — Он чуть не сломал мне нос!       — Чего? — глухо переспрашивает Чан, непонимающе оглядывая собравшихся парней.       — Это всё он! — взвивается Джисон, только его увидев. — Он меня ударил!       — Это был всего лишь подзатыльник! — кричит ему в ответ Хёнджин, и Чан морщится от их громких голосов. — Ты забрал мой телефон!       Эти двое в последнее время только и делают, что пытаются разделить между собой песочницу. Если раньше их ругань сводилась к обстрелу тапочками, сейчас доходит и до драк. Менеджер уже не раз предупреждал, как им стоит себя вести, но разве кому-то кроме Чана здесь есть дело до его нравоучений…       — А что мне ещё было делать? Я просто хотел проверить сообщения! Я не могу общаться с друзьями? — голос Хёнджина опасно скачет вверх.       — Мог спросить! — Джисон оскорблённо складывает руки на груди и кажется более серьёзным засчёт этой нелепой позы, хотя выражение его лица совсем-совсем не изменяется.       — Я спросил, но ты не услышал! — находится Хёнджин. Собравшиеся вокруг ребята косятся на Чана опасливо.       — Я спал! — оправдывается Джисон, будто он в чём-то виноват. Но Джинни может заставить кого угодно чувствовать свою вину на пустом месте, ему даже не нужно для этого делать свои печальные глаза. — И вообще, хён запретил тебе сидеть в телефоне после того, как ты сбежал с прошлой репетиции! — ох, это правда. Чан и забыл… — Признай, ты просто опять хотел свалить! Иначе зачем вскочил так рано? Совсем помешался, какие-то мячи тебе важнее нас? Ну и шёл бы в свой футбол!       Челюсть Хёнджина опасно подрагивает.       — Ничего я не хотел! — он поворачивается к Чану. — Хён, он всё врёт!       — И зачем ты кинул в меня телефон? Чуть глаз не выбил! — не выдерживая, срывается Джисон, и Джинни уже, сверкая глазами, открывает рот, но Чан успевает вставить перед его возгласом:       — Успокойтесь, ребята, не кричите.       — Да ты… — шипит Хёнджин, окончательно выведенный из себя, и сжимает кулаки.       — Ребята! — громче зовёт Чан, делая шаг к нему. — Джинни, успокойся.       И гнев, направленный на Джисона, волной обрушивается прямо на его голову.       — Почему я? — Хёнджин царапает кольцом, когда отталкивает его руку. — Вечно ты мне не веришь! Никто мне не верит!       — Джинни, да что ты говоришь такое? — прерывает кто-то из парней из-за дивана, но Хёнджин огрызается:       — Вы все только и делаете, что отворачиваетесь от меня! Может, мне лучше уйти?       Джисон делает шаг к ним, и лицо у него красное от гнева. Чан прерывает все его слова коротким:       — Джисон, остынь, — а после снова хватает Хёнджина за запястье, на этот раз держа гораздо крепче. — Пойдём.       Парни двигаются было его остановить, но он вытаскивает Хёнджина на кухню так стремительно, что все слова разбиваются о захлопнувшуюся дверь.       — Что? — Хёнджин непонимающе хлопает глазами, совсем как Чан несколько минут назад. — Эй, пусти меня! — просит, изворачиваясь ужом. Чан молчит, сведя брови. Приземляется на удачно подвернувшийся стул и, надеясь, что парни не будут торчать под дверью, тянет Хёнджина на свои колени. Перекинутый через его бёдра Джинни барахтается только активнее, совсем не заботится о картонных стенах и захлёбывается сердитыми: — Хён, отпусти! Да ты не можешь! Я ничего не сделал! Хён! — Чан всё так же молча стягивает с вертящегося во все стороны зада шорты. Ему приходится держать Джинни, чтобы не свалился, а потом и вовсе зажать его ноги между своих, иначе всё рискует превратиться в катастрофу. — Ты никогда меня не слушаешь! — почти вопит Хёнджин. Заезжает ему по ноге с надрывным: — Только тронь меня, я тут же уйду! — Чан со вздохом стаскивает с чужого зада ещё и трусы. Замахивается широкой ладонью. — Стой! — визги перекрывают звук шлепка. Обхватив Хёнджина покрепче, Чан шлёпает снова, и на голой коже розовеет второй отпечаток его пальцев. — Ненавижу! — надрывается Хёнджин, и Чана пугает прорезавшаяся хрипота в его голосе. — Не-на-ви-жу! Не трогай! — худые ноги бьют по полу, и руками Хёнджин машет так, будто пытается взлететь, но Чан уже не раз сталкивался с чужими срывами. Не раз и не два. Ладонь у него слегка саднит, но он продолжает размеренно шлёпать, раз за разом слегка увеличивая силу. В какой-то момент требования сменяют тональность, и Хёнджин говорит первое: — Хватит! — когда на его заду уже нет ни единого светлого места. Начинает захлёбываться вздохами. Движения делаются рваными, менее сильными и почти осмысленными. — Хён, стой! — нелепые ультиматумы сменяются первой просьбой. Чан выдыхает, покрепче обнимая возящегося у него на коленях парня поперёк туловища и нанося ещё несколько несомненно болезненных шлепков. — Подожди! — Хёнджин трясётся в его объятиях. — Я не виноват, почему вы все на меня набрасываетесь? Почему получаю только я? Не трогай меня! Почему всегда я? Ну почему?       В какой-то мере даже хорошо, что у него вот так вот выбивает пробки — это своего рода таблетка от особенных травм. Но это понимает Чан, не другие ребята. И они совсем не виноваты во всём, им не стоит видеть ни крик, ни слёзы, ни ругань.       Главное не забывать о том, что в таком состоянии любой человек близок к маленькому ребенку. И утешать его нужно так же. Только перед утешениями неплохо бы привести в чувство.       Остановившись, Чан оценивает ущерб. Уже совсем слабо вырывающийся Хёнджин прекращает кричать и только тихо жалуется, а в голосе у него хныканьями прорывается обида. Кожа на ягодицах красная, местами на ней ещё можно разглядеть особенно чёткие следы пальцев.       Вздохнув, Чан потирает свободной рукой лоб и осторожно возращает на место безразмерные мягкие шорты — сейчас очень кстати. И что мешало соне-Хёнджину как обычно валяться до обеда? Вместо завтрака обеспечил Чану головную боль.       — Иди сюда, — говорит он, хотя это не имеет смысла, пока Хёнджин слушается его рук. Младший вцепляется в его шею так, будто может упасть, и Чану приходится позволить ему забраться к себе на колени. — Я на тебя не сержусь, — заверяет он, и последнюю плотину истерики прорывает — после злости и обиды, наконец, появляются слёзы. Хёнджин, прижавшись к нему, плачет так горько, что рыдания выходят у него даже громче недавних возмущений. — В том, что вы с Джисоном поссорились, виноваты вы оба, но тебе стоило поступить, как он, и послушаться меня, — мягко поглаживая его по спине, напоминает Чан, но Хёнджин даже не реагирует, поглощённый слезами. Дрожит, с силой сжимая в пальцах его футболку, и просто плачет, как плачут уставшие дети. — В следующий раз ты ведь послушаешься? — пытается добиться от него хоть какой-то реакции Чан, и особенно громкий всхлип, наверное, должен был удовлетворить его настойчивость. — Джинни, ну же, — Чан снижает голос до шёпота, — всё закончилось, — и да, определённо он чувствует вину. Это магия Хёнджина, секретная магия. Разобраться бы, как она работает… — Как иначе мне было тебя угомонить? — Чан надеется, это не похоже на оправдания. Говорит, чтобы сгладить неловкую фразу: — Иногда я тоже чувствую, что не могу остановиться, и это совсем не весело, поэтому я тебя понимаю. В следующий раз, когда тебя будет заносить, просто приходи ко мне, хорошо? — предлагает, хотя говорил уже не раз. — Не надо кричать на ребят, им тоже тяжело.       — Хорошо, — всхлипывает, наконец, Хёнджин, и громко шмыгает носом.       Чан осторожно поглаживает его по плечу, позволяя прижиматься к себе столько, сколько нужно. Проходит, наверное, полчаса, прежде чем в стену кухни тихоньку стучат из комнаты.       Хёнджин остаётся плескаться в раковине и сетовать на своё зарёванное лицо, пока старший выходит к парням и преграждает им путь, приподнимая перед собой раскрытые ладони. На футболке у него мокрое пятно, а кожа на одной ладони чуть краснее. Но парни самые лучшие дети в мире, поэтому они молчат и распределяются по комнате, тут же делая вид, что не стояли всё это время под дверью.       — И да, — просит Чан, скребя ногтем переносицу, — Джисон, подойди на секунду.        Когда Джисон без малейших сомнений приближается достаточно, Чану хватает нескольких мгновений, чтобы обхватить его рукой и заставить чуть наклониться вперёд. Возмущаться парень начинает уже после того, как Чан отвешивает ему крепкий шлепок и отпускает от себя.