III

      Вечерело.              Багряное солнце медленно опускалось за горизонт. Рыжие отблески ровной дорожкой отражались в неспокойных водах моря. Последние лучи разрезали облака, легкой дымкой рассеянные по всему небу. Впервые за долгое время ветер не свистел в щелях окон.              Череп, стоя на холме, вглядывался вдаль. Он никогда не видел таких закатов. Обычно приходилось довольствоваться тем, как тусклый шар скрывался за шпилями зданий, чтобы через несколько минут на Лондон опустились сизые сумерки. Оказывается, в передряге, в которую их засосало, были свои плюсы. По крайней мере, этот закат точно стоил того, чтобы сломя голову бежать на вокзал, чтобы сесть на первый попавшийся поезд, следовавший на север.              Народ небольшими группами медленно стягивался к вершине холма. Там уже был преподобный Якобс, который собирался творить «Суд Божий над грешниками», как было написано на обороте брошюры. Бикерстафф сказал, что один он не будет привлекать много внимания у местных, однако вышло наоборот. Череп то и дело ловил на себе изучающие взгляды всех, кому было не лень на него пялиться.              Однако к собственному сожалению, которое он всячески пытался скрыть Череп, он не наблюдал на себе единственный взгляд, который хотел бы на себе замечать. Она либо опаздывала, либо просто не хотела идти на сомнительного рода мероприятие.              Пришедшие люди что-то бубнили себе под нос и тихонько переговаривались. Гул раздавался с самой вершины холма и, как был уверен Череп, был слышен даже на берегу моря. Через несколько минут все в округе стихло, и Череп услышал скрипучий голос, который принадлежал преподобному Якобсу. Пока парень в очередной раз всматривался в темнеющую, непривычную его глазу морскую синь, пришла девушка с мельницы. Ему захотелось подойти к ней чуть ближе. Череп незаметно сделал шаг в ее сторону, случайно задев какого-то старика. Вместе с Якобсом на холм была привезена небольшая телега, наполовину наполненная канистрами и книгами, коих было не так уж и много. Череп смог разглядеть только с десяток черных томов и пару тонких книжечек в мягких обложках. Кажется, среди этой «ереси» оказалась и книги Бикерстаффа. Присмотревшись, Череп разглядел «il corpo e l ' anima» и «il mistero della morte».              «М-да, из всей оккультной литературы они выбрали самые безобидные. Там ведь даже не раскрываются все шесть способов привязать душу к телу. — про себя подумал Череп. — Что же, за последующий позор будут отвечать они», — скептично подытожил он, смотря на то, как суетится Якобс. Хотя даже Черепу было ясно, что ни один нормальный священник не вел бы себя так. В памяти Черепа священники были кем-то вроде местных неторопливых и ленных богов.              «Отличное сравнение. В аду мне подготовят отдельный котел, где будут вариться одни язычники».              Но ведь, на самом деле, так и было. Они приходили во время месс, все сияющие, как рыцари в доспехах, освещали всех своих благородным и безгрешным ликом, а потом уходили куда-то восвояси, пока остальные разве что не падали ниц перед ними. Видимо, метафорические беседы с ангелами были куда важнее, чем помощь страждущим смертным.              А этот священник, представлял собой неприятного старичка, с покрасневшим лицом и мясистым носом, который пытался быть со всеми везде и сразу, но по итогу только наводил лишний шум и суету. Как раз в такой суете и удобно было подобраться к ней еще на шаг ближе. И он почти подошел, когда Якобс встал на какой-то ящик, тем самым возвышаясь над всеми. Такая «кафедра» полностью соответствовала священнику. Якобс патетично начал:              — Братья и сестры, — Черепу стало тошно от этих слов. Он скорее бы отгрыз себе уши, чем еще раз самовольно зашел в церковь, чтобы услышать это обращение. — давайте встанем вокруг благодатного огня.              Люди вокруг стали толкаться. Черепа отделял от Люси всего один шаг, но теперь благодаря паре острых локтей, что пихали его под ребра, он оказался ровно напротив девушки.              Отлично, теперь придется слушать бредни этого старикана.              Худощавый сутулый парень с соломенными волосами, немногим младше самого Черепа, стал скидывать книги в одну кучу, предварительно застелив мерзлую землю газетами. Мелькнула первая полоса «Убийство на кладбище Кенсал Грин». Череп нервно сглотнул, уголок губ брезгливо пополз вверх. Бикерстафф сказал, что если сделать вид, что ничего не было, то мозг, рано или поздно, поведется на этот самообман. Пока работало не очень, но Череп пытался. Изо всех сил пытался.              А тем временем, Якобс нес что-то про то, что землю, а в особенности Лондон, поглощает прелюбодеяние. Потом его речь медленно перетекла в то, что столица незаслуженно много берет на себя внимания: только там проходят самые массовые крестные ходы, только там находится пугающе большое количество святынь. Череп хорошо читал между строк. Якобса злило, что в Лондон стекается вся жизнь, которая ровным слоем должна ложиться на всю страну. Злило, что он вынужден проводить свою жизнь на окраине и нести свет божий именно здесь. Но о каком свете могла идти речь, если во все стороны от юга тянулся всепоглощающий мрак? По крайней мере, это был мрак для такого противного и корыстного католического священника, коим Якобс и являлся.              Черепу вовсе не казалось, что он оказался на темном краю света. Даже наоборот, он видел в окраинах свет, и самым притягательным в нем было то, что он был вовсе не божественный. Это были молочные всполохи солнца, скрытого за облаками. Отблески заката в неспокойных морских водах. Свет, загорающийся даже в глазах самого непроходимого тупицы, который счел отличной идеей полезть с кулаками на человека, который был одет не так как он. Все это, было чистым, незапятнанным религией и прочими установками, сиянием[4]. Людям здесь попросту не было никакого дела до того, что несет этот старый маразматик, ведь многие из них действительно пришли сюда лишь из соображения, что больше ничего интересного вечером не планируется. Жители этой деревни были слишком поглощены работой с утра до ночи, чтобы прокормить себя и свою семью. Север не славился плодородными землями, но зато здесь было впрок работящих людей, которым не хватало никаких сил на то, чтобы во что-то верить и думать о чем-то возвышенном. Череп был уверен, мысли большинства здесь присутствующих были скорее о том, как наполнить желудок на завтрак, чем «так откройте же свой разум, чтобы Господь мог проникнуть туда и показать, что есть истина».              Истина для всех этих людей сводилось к простому — поесть, поспать и помолиться. Молитва в этой незамысловатой пирамиде занимала скорее позицию привычки, которую взращивали в каждом порядочном англичанине с детства, чем реальное и осмысленное обращение к Богу с благодарностью.              Многие не слушали священника, и всего лишь пара человек крестились при упоминании Творца. Эти несколько зевак, которые всепоглощающим взглядом смотрели на Якобса. По мнению Черепа эти люди явно слегка отстали от жизни, потому что верить в Бога стало бессмысленно. Еще в начале первой мировой.              Закончив скидывать книги, мальчик взялся поливать их из канистр. В нос ударил резкий запах спирта. Краем глаза Череп заметил, как девушка поморщилась. Послышался треск спичек. Не лучшей идеей было пытаться зажечь их на обрыве у моря, где ветер не стихал ни на минуту. Повисла тишина, изредка нарушаемая шорохами толпы. Кажется, даже шум волн утих на несколько минут.              Череп фыркнул. Поднял взгляд на девушку. Она моментально опустила взгляд. Значит, тоже смотрела на него. Парень позволил себе легкую улыбку в ее сторону.              Наконец, огонь зажегся, предварительно чуть не подпалив рясу Якобса. Пламя, сопровождаемое треском резко воспламенившейся бумаги, резко взлетело ввысь. Книги еще не успели засыреть на влажной земле, поэтому практически моментально вспыхнули, да так, что пламя теперь было почти на уровне глаз. Череп позволил себе еще один взгляд, только вот теперь он видел ее лишь сквозь огонь. Некоторые отшатнулись в сторону от жара.              Он продолжал стоять неподвижно. Удивительно, но в этот раз девушка не стала прерывать зрительный контакт, как было мгновением раньше.              Сердце от чего-то, стало колотиться, как неугомонное. Теперь Череп четко видел, что глаза у нее карие, со всполохами огня ближе к зрачку. В волосах плясали отлетающие от костра и моментально тлеющие в воздухе искры. Она тоже изучала его: проводила взглядом от зеленой куртки, задержалась взглядом — или ему показалось? — на острых скулах и остановилась на растрепанных, впрочем, как и всегда, волосах. Черепу в тот же момент захотелось их хоть немного пригладить.              «Жарко», — подумал Череп.              Очевидно, не от костра, который, напоследок попытавшись рыжим язычком дотянуться до неба, теперь горел почти ровно, покачиваясь на ветру. Сердце продолжало колотиться, как не в себя, пока Череп пытался понять почему девушка, которую он видит третий — воспоминание о Боге, который обожает троицу, всплыло в памяти очень вовремя. — раз становится причиной тахикардии. Он как-то взял у Бикерстаффа первую попавшуюся книгу о нервной системе, и там вычитал про учащенное сердцебиение. Интересная книга, вот только оказалось, что смотреть сквозь огонь на симпатичных девушек гораздо интереснее.              Голос Якобса давно растворился в треске горящих корешков книг, которые нещадно пожирал огонь. Череп же пытался поймать каждую деталь на ее лице, будто она сейчас убежит или растворится в ночном пламени. В ушах колотилось сердце, пальцы впились в ладонь. Он весь словно стал одним оголенным нервом, который одновременно чувствовал все колебания воздуха вокруг себя: женщина рядом переминалась с ноги на ногу, где-то внизу волны лизали берег, оставляя после себя шипящую пену, ветер едва коснулся макушки и затем стих. Но при этом все его внимание неизменно было приковано и сосредоточенно лишь на одном человеке в этой толпе.              Возможно, именно из-за этого он не заметил, как огонь постепенно стих, а затем и вовсе зашипел, от холодной воды, которую на него выплеснули. Из забытия его вывел очередной тычок под ребра и «Дайте пройти» от той самой женщины. Череп лишь отошел, краем глаза замечая, что девушка тоже не торопится уходить. Дождавшись, когда большая часть людей спустится с холма, он подошел немного ближе. От нее, как и от самого Черепа наверняка сильно пахло дымом. Сердце, только недавно восстановившее ритм, грозило вновь устроить марафон. Якобс вместе с мальчишкой не торопясь уходили, предварительно наградив обоих немного презрительным взглядом. Череп в очередной раз за этот вечер фыркнул, затем на носках развернулся к Люси и, как и утром слегка наклонив голову, спросил:              — Ну что, юная леди, ты не будешь против, если я тебя провожу? Уже поздно, а за холмами прячутся адские гончие, — в зеленых глазах заблестел огонь.              (Люси хотела сказать, что он сам похож на адскую гончую, но вовремя прикусила язык).              — Вообще-то, меня зовут Люси. И нет, — она наконец подняла взгляд на него. — я не против.              Почему-то после того, как Череп узнал ее имя, его стало тянуть к ней еще больше. Будь он не так отвлечен тем, что догонял ее на склоне, стараясь не поскользнуться на траве, то понял бы, что сейчас напоминает мотылька, беззаботно летящего на огонь.              Потому что его до ужаса сильно привлекал этот свет.