Часть 3. Разговор по душам

***

      Покинув стерильную зону и разоблачаясь в предоперационной, я предстал перед дилеммой: отправиться в кабинет супруги или встретиться с томящейся в неизвестности Каменской. Так и не выбрав, с какой из прекрасных дам я встречусь в первую очередь, я подумал, что поплыву по течению, а там уж как-нибудь сориентируюсь. И хорошо, что решил именно так. Выйдя из операционной, я буквально наскочил на супругу, которая нервно ходила по коридору отделения, всем своим видом давая понять, что у неё ко мне масса вопросов. — Ну что там? Как прошло? С Чистяковым всё нормально? — кинулась она ко мне, забрасывая вопросами, на которые я не успевал отвечать. В каждом её вопросе чувствовались напряжение и нервозность. — Ир, не части. — Прервал я свою торопыгу и, взяв жену под руку, постарался не поддаться её суете. — Всё нормально. Будем решать проблемы по мере их поступления. — Хорошо тебе говорить, а меня уже начали прессовать, — выпалила Ирина, но осеклась, осознав, что я в этой ситуации вообще стрелочник, назначенный ею. — Ты порой меня изумляешь, Ирина Алексеевна. Сама же выдернула меня спасать ситуацию, и теперь всё это, — сдержаться я не смог, хотя не мешало бы. Я понимал, что мы оказались в эпицентре незапланированного хаоса, который вполне можно было избежать. Если бы за господина профессора не вписались вышестоящие инстанции, никакого прессинга и ажиотажа не было, но проблема была именно в том, что за Чистякова вписались. — Понимаешь, они вроде бы ничего не требуют, но я прямо чувствую, как уже под кожу залезли и диалог ведут расписанный как по нотам. Я даже возразить ничего не могу, — неожиданно пожаловалась Ирина. Это было непозволительной роскошью с её стороны. Чтобы моя жена жаловалась? Да скорее небеса рухнут на землю, чем это произойдёт. Кажется, доверие в наших отношениях выходило на новый уровень. Может быть, всё же я должен поблагодарить несчастного Чистякова, который еле-еле очухался после наркоза, за содеянное. Но Ире о сложностях наркоза знать было необязательно. Костику в этом случае будет несдобровать. Ему и без того частенько прилетает от заведующей. И если мне с ним работать более чем комфортно, то для Ирины Алексеевны анестезиолог — некая груша для битья. После меня, конечно. Я был первой и любимой грушей моей заведующей. — И не надо. Ир, успокойся уже. Мы всё делаем согласно протоколу. Всё как ты обычно просишь, но я не особо тебя слушаю.

«Ну вот, сболтнул лишнее, не подумав», — мелькнуло в голове, и я тут же прикусил язык, — «сейчас начнётся».

— И в этот раз, конечно, тоже что-то изобразил не по протоколу? — супруга тут же уцепилась за мои слова и резко остановившись, уставилась на меня, сверля взглядом. — Ну, отвечай. Я жду. Я вздохнул и ответил: — Ну, да, да, я удалил часть петли кишечника. Я знал, что столкнусь с этим, и видел начинающийся некроз. И не пойдёт многоуважаемый профессор домой через 24 часа, как изначально планировалось. Придётся ему задержаться в нашем отделении, чтобы ещё что-нибудь не вылезло. Уж простите. — До операции, конечно, сказать не мог, — проворчала заведующая, двинувшись быстрым шагом дальше по коридору в направлении палаты, где томилась в ожидании жена Чистякова. — Нет. Иначе ты бы по потолку ходила, а не по коридору кругами, — я кинулся догонять сбежавшую жену, пытаясь указать, что я в отличие от неё в данном случае был спокоен как пульс покойника, потому что знал, на что шёл и предвидел все возможные осложнения. — Ну, да, пожалел, — она резко затормозила и повернулась ко мне, стукнув телефоном в мою грудь. — Хорошо. Вот только теперь сам будешь с его женой разговаривать. — А я и собирался. Думаю, она разумная женщина и воспримет всё адекватно. — Я вновь сделал попытку успокоить Ирину. — Думает он. — Ир, ну вот что ты сейчас злишься? Ты же понимала, что у таких вечно всё не так, как у простых смертных. Был бы бомж из подворотни, всё бы на раз-два прошло, а с этой умной братией вечно так. Ну, хоть на меня посмотри. — Ой, всё, Кривицкий. Про тебя сейчас вообще никто не спрашивает. Провёл параллели, называется. Ладно, ты начнёшь, а я уже по ситуации. — Всё-таки Ирина Алексеевна, я вам поражаюсь. Как мужа под танки пихать, это всегда, пожалуйста. А спасибо от вас я, наверное, никогда не дождусь. — Не нуди. Соберись лучше. — Ясно не дождусь. Слушай, дорогая моя заведующая, я абсолютно спокоен. Не пойму, ты чего вся на взводе. Я оперировал, я и отвечу. Если я сказал, что всё нормально, значит, так и есть. Не нагнетай. — Посмотрела бы я на тебя. Через час оттуда позвонят, вот сам с ними и поговоришь. — Ну, и поговорю. Тоже мне проблема. — И с этими словами я дёрнул ручку палаты, где томилась в ожидании супруга профессора.

***

      При нашем появлении Настасья Павловна спокойно отложила книгу, которую читала, и, поправив очки, вопросительно посмотрела на меня. Весь её вид показывал, что она готова принять информацию, касающуюся супруга, и выглядела при этом Каменская более чем спокойно, в отличие от моей Егоровой, которая нервно переминалась с ноги на ногу за моей спиной.       Я откашлялся и доложил, пройдясь по всем ключевым моментам операции. Я прекрасно понимал, что не должен лить воду и быть предельно тактичным, но в то же время донести ей полную информацию, какой бы неприятной она ни была. Всё это время Каменская слушала меня крайне внимательно не перебивая. Я чувствовал, что она ловит каждое моё слово. Но её выражение лица с начала моего появления и до самого конца рассказа о прошедшей операции не выразило никаких эмоций. Я отметил про себя потрясающую выдержку этой женщины и в этом плане позавидовал Чистякову. В конце своего доклада я разрешил Каменской спуститься в реанимацию, где сутки будет находиться её муж. — Вы можете к нему пройти, но ему надо... — Отдыхать, я понимаю, — Каменская неожиданно перебила меня, и я заметил её внезапно увлажнившиеся глаза. Дрогнувший голос Анастасии Павловны также не ускользнул от моего слуха. Всё-таки любящая жена выскочила и поборола ветерана-профессионала. И тут мне на помощь пришла моя вторая половина. Ирина на все лады начала петь мне дифирамбы, а я начал ощущать, как заливаюсь краской от смущения и уже был готов провалиться на месте от всех добрых слов, произнесённых в мой адрес, заведующей, как, обратившись ко мне, Каменская поинтересовалась. — Геннадий Ильич, вас звонками не донимают? Я не хотела подключать своё ведомство, но так получилось. Не люблю прибегать к своим служебным связям, но зная, что творится в медицине последнее время, решилась. И я бы не хотела, чтобы вы думали, что Алексей Михайлович — одиозная личность. — Поверьте, я так не думаю. Я полагаю, что в его случае более уместно определение: напуганный человек. А все его бесконечные придирки и расспросы, это всего лишь горе от ума или защитная способность его мозга. Будь я профессором физики, а не медицины, наверное, доставал ещё хуже. Да, Ирина Алексеевна? — Да, Геннадий Ильич. Такого зануду ещё поискать нужно. Вопрос, заданный жене, разрядил обстановку, и обе женщины улыбнулись. Одна, потому что её поняли, другая, что беседа подходит к своему логическому завершению.       Я замялся, но, потом набравшись смелости, попросил: — Анастасия Павловна, вы можете позвонить своим и всё сами объяснить. Егорова зыркнула на меня, давая понять, что говорить об этом мне было не нужно, но Каменская, вставая с кресла и поправляя одноразовый халат на своих плечах, тут же уверила: — Да, да, конечно, не переживайте. Они больше не позвонят. И с института мужа тоже. — А с него и не звонили, — вырвалось у моей заведующей, но она тут же замолчала, полагая, что сказанное ей было лишним. — Вот как? — удивилась Каменская и, немного подумав, добавила: — Ясно, мои уже и их обработали. Я могу сейчас к нему пройти? — Конечно, Геннадий Ильич вас проводит. — Супруга была на высоте. — А после Геннадий Ильич жду вас у себя. Разговор ещё не окончен. С этими словами Ирина покинула палату и оставила нас вдвоём.

***

— Строгая она у вас, — констатировала Каменская. — По большей части у меня, — акцентировал я на своей персоне. — Я знаю, что вы с Павловой — муж и жена. После этих слов железная леди вспыхнула, а я мгновенно отреагировал: — Анастасия Павловна, я всё понимаю. Вы уже давно пробили меня по всем своим базам или как это у вас называется, и даже если не сделали этого, то за время моего отсутствия наверняка выведали всю информацию о нашем отделении и его обитателях. Верно? — Муж называет это профессиональной деформацией, — смущённо улыбнулась она и добавила, — но, мне кажется, любая любящая жена поступила бы так же. — В этом я даже не сомневаюсь. Времени в вашем распоряжении было более чем достаточно, — я усмехнулся и открыл перед Каменской двери палаты, предлагая обещанную палату реанимации, — меня назначили вашим сопровождающим. Прошу! Ответив по пути следования на звонок из противошоковой, я поинтересовался: — Ну и так как, много компромата нарыли на мою еврейскую личность? Портрет убийцы составлен? — Даже не знаю. Вы какой-то слишком положительный получились. Одни комплименты и восторги. — Хотите сказать, так не бывает. Правильно, что не поверили. Все эти милые речи из-за моей супруги – Ирины Алексеевны. Не более. — Так считаете? А я думаю, что ваши коллеги были честны, говоря о вас. — Ну хорошо, если они говорят обо мне только положительное, включая хвалебные оды моей жены, то лучше вы всё узнаете из первоисточника, то есть от меня. Для начала,  я еврей. — И это уже плохо? — Каменская вошла в лифт, который я вызвал, и обернулась. Наши взгляды встретились. — Да, хуже некуда! — уверил я и продолжил, — на моём счету есть крайне неудачная операция в одной из частных клиник Израиля, после которой я больше года был под следствием. — Отсидели реальный срок? — поинтересовалась женщина, но я поспешил её разочаровать. — Нет, до срока не дошло, но репутация была подмочена основательно, да и финансовый источник пересох. Это что касается профессиональной деятельности. О личной рассказывать? — И что даже есть тёмные пятна на солнце? — Ещё какие! — двери лифта открылись, и я вновь уступил жене Чистякова дорогу, — Догадываясь, с кем я имею дело, лучше сразу повиниться. Я дважды женат. Во второй раз женился на женщине, которую бросил у порога ЗАГСА более тридцати лет назад. — И она простила? — я видел, как вытянулось лицо Каменской от удивления и от неожиданного откровения лечащего врача её мужа. — Теряюсь в догадках. А впрочем, можете у неё само́й поинтересоваться, — предложил я и честно добавил, — сам я знаю лишь одно: я люблю эту женщину и больше никогда её не брошу. — Об этом мне не нужно спрашивать у вашей заведующей, потому что ваши коллеги по этому поводу уже всё сказали. Честно, я не знаю, смогла бы простить мужа за подобное, — задумчиво протянула Каменская и посмотрела на меня испытующе. — Поверьте словам старого, больного еврея, лучше вам об этом не знать.  В этих словах я был искренен. Только мы с Ирой знали, чего нам стоило наше воссоединение. Через какие трудности нам пришлось пройти, чтобы, в конце концов, быть вместе. Как сложно было вновь притираться друг к другу, искать точки соприкосновения и в то же время были чертовски интересно вновь узнавать друг друга, угадывать и вспоминать.       За такой непродолжительной, но содержательной беседой мы подошли к отделению реанимации, и я заметил начинающуюся нервозность Анастасии Павловны. — Не переживайте, у него круглосуточный пост с хорошим врачом. Если бы что-то вышло из-под контроля, Константин сразу поставил меня в известность, и я столько времени вам не уделил. — Спасибо, я действительно нервничаю. Лёша первый раз в больницу попал и сразу на операционный стол. До этого как-то обходился поликлиникой. — Всё хорошо будет, — я открыл перед ней дверь реанимации и улыбнувшись, чтобы хоть как-то загасить внезапно вырвавшуюся нервозность, добавил, — даю честное еврейское.