Глава 4 "Капернаум"

Глава 4, часть 1 "Капернаум" Сынмин громко рыдал, срывая голос. Он закрыл лицо руками, а перед глазами всё равно это душераздирающее зрелище. Чонин смотрел на него безжизненным взглядом. Висел, словно кусок тряпки или старой паутины. Серый, черный, какой-то устрашающе грязный. Как восковая кукла, чудовищно похожая на некогда живого человека. Санитары ворвались в палату, услышав истеричные вопли юноши. Грубые руки подняли его с пола и крепко удерживали его за локти. Сынмин распахнул глаза и стал орать, срывая голос: – Какого чёрта?! Что вы делаете?!! – Держите его, у него истерика, – гремел над ухом бесстрастный голос санитара. – Что вы несёте?! Отпустите меня!!! Вы что, не видите, что в комнате труп?! Снимите его с петли!!! – У него острый бред. Сынмин заметил в руках одного из санитаров шприц и начал размахивать ногами, пытаясь сбить иглу. Кто-то сильный держал его со спины, вцепившись в его худые руки. Длинные ноги молодого человека ударили одного из санитаров, затем громко ударили по шкафу, проскользили по стене, пока кто-то ещё не поймал его ноги. Юноша отчаянно вырывался, крича так сильно, что в глотке раздирало от боли. – Да держите его, чёрт возьми! Положите его на койку! – Откуда в нём столько дури?! Сынмин в ужасе смотрел на санитаров, на шприц, на тело Чонина, которого все игнорировали. И этот пустой безжизненный взгляд лисьих глаз словно насмехался над ним своим бесчувственным спокойствием. Мужчины повалили юношу на кровать, навалившись на его ноги и руки. Шприц незаметно и быстро вонзился в его кожу, и успокоительное мгновенно разнеслось по кровеносной системе. Весь мир начал смазывается и терять краски. Прежде чем молодой человек потерял сознание, он видел как его выносят из палаты, несут по коридору, открывают тяжёлую металлическую дверь с окошком и заносят в комнату с мягкими стенами. Ночью всё крыло не знало сна. Санитары успокаивали пациентов, разгоняя их по палатам. Такого шума давно не было. Кому-то даже приходилось вводить дозу успокоительного, чтобы предотвратить ещё один нервный срыв. Лечащий врач Сынмина не заставил себя долго ждать. После ночного звонка из клиники, он тут же приехал и направился в изолятор. Сынмин не спал, но его сознание было в отключке. Пока ему стригли ногти на руках, чтобы уменьшить риски увечий, психиатр светил ему карманным фонариком в глаза. Реакция нулевая. – Принесите рубашку, – коротко сказал доктор. После того как на юношу одели смерительную рубашку, его так и оставили в изоляторе в полном одиночестве. И пока Сынмин пребывал в состоянии овоща, его врач осмотрел палату. – Вот оно что... Мужчина увидел просыпанные таблетки. *** Когда Сынмин открыл глаза, он уже лежал на койке, укрытый лёгким одеялом. Было светло. Из маленького матового окна разливался дневной свет. Вокруг желтовато-серые мягкие стены. Сынмин хотел подняться, но обнаружил, что его руки и ноги были прикованы к кровати ремнями. Хотелось позвать кого-нибудь, но кричать сил никаких не было. Сколько он там провалялся, он и сам не знал. В голове стоял туман. Ни одна мысль не могла сложиться ни в образ, ни в фразу. И только спустя много часов дверь открылась, и в изолятор вошёл санитар с капельницей и шприцем. – О, очнулся. Доброе утро, – хмыкнул санитар. Юноша ничего не ответил. Он даже не сопротивлялся, когда ему сделали укол, а затем ввели в вену иглу капельницы. – Сейчас позову дока, не скучай. Что за тупая привычка разговаривать так с пациентами?.. Когда настало время снимать капельницу, в изолятор вошёл психиатр. Мужчина сам снял капельницу, отставил её в сторону и сел на край кровати, глядя на молодого человека глазами, полными сочувствия. – Ну как ты? – мягко спросил он. – Где Чонин? – прохрипел Сынмин сорванным голосом, морщась от боли в горле. – Какой Чонин? – Вы, блядь, издеваетесь надо мной? – со злостью рассмеялся юноша, – Парень, который повесился в моей палате! – Тише, Сынмин. Не кричи. – Да какого хрена вы меня успокаиваете?! - Сынмин дернулся, скрипнув зубами, – Вашу мать, у меня в палате друг повесился!!! Доктор позвал санитара, и через минуту в изолятор зашёл медик с новым шприцем. В этот раз Сынмин попытался сопротивляться, но укол успокоительного сделал своё дело, и парень снова провалился в сон. Он пролежал в изоляторе рекордный для этого крыла месяц с небольшим. Его хотели перевести в другое отделение, где пациенты были с расстройствами средней тяжести, но доктор настаивал не трогать его подопечного. Понадобилось немало времени, прежде чем Сынмин нашёл в себе силы взять себя в руки и пойти на контакт, если это можно было так назвать. В конце концов сильные препараты делали своё дело. В кабинете доктора Сынмин оказался ещё через полтора месяца. К тому времени он был в ужасном виде. Стал каким-то бесформенным, одутловатым из-за гормональных антидепрессантов. Его волосы сильно отрасли, а лицо было усыпано угрями и юношеской редкой щетиной. Но он готов был слушать. – Я приступлю сразу к делу, сынок, – начал доктор, сложив руки в замок и внимательно глядя в глаза юноши поверх своих очков, – Ты поступил к нам с тяжёлой реактивной депрессией и систематическими попытками самоубийства. Очевидно, что ты пережил травму, о которой не собирался рассказывать. Я дал тебе задание вести дневник, чтобы отследить твоё состояние, и заметил, что ты склонен тщательно скрывать всё, что происходит в твоей голове. К сожалению, я не догадался о том, что ты проявишь смекалку и не будешь принимать препараты. Но об этом позже. Сейчас у тебя другой диагноз. Острый психоз на фоне нервного срыва и тяжёлой рекуррентной депрессией. Не пугайся страшных терминов, я сейчас тебе всё объясню. На лице Сынмина не было ни одной эмоции. Он безразлично смотрел куда-то сквозь врача, цепляясь за остатки сознания, чтобы хоть немного вникать в слова доктора. – Простыми словами, у тебя бред и галлюцинации. И начались они задолго до нервного срыва. Боюсь, что с самого твоего прибытия сюда. – Чонин... не... настоящий... – Верно, – мрачно кивнул мужчина. – Но... он мой... друг... – по щеке юноши пробежала слеза, но ни один мускул на лице не дрогнул. – Мне очень жаль, Сынмин, – с сочувствием вздохнул доктор. – Но... неужели... никто не видел... нас?.. – Я попросил персонал наблюдать за тобой. Они заметили что ты никогда ни с кем не знакомился и не разговаривал. Но иногда ты говорил сам с собой или смеялся. А ещё ты играл на фортепиано, у которого не было струн. – Это... была... шутка... – ещё одна слеза и никаких эмоций на лице. – Да. Я понимаю. Ты и твой друг Чонин просто хотели поиграть. Я понимаю. Сынмин сокрушенно закрыл глаза и представил, как стоял совершенно один в коридоре и смотрел в окошко "мягкой комнаты", слушая рассказы того, кого никогда не было. Представил, как играл на немом фортепиано и пел тому, кто смотрел на него с улыбкой и восхищением, но этого человека никогда не было. Представил, как сидел в полном одиночестве в телефонной будке, и делился своим страшным секретом с самым близким другом, которого не существовало. Чувствовал его поддержку, крепкое надёжное плечо, видел его яркую теплую улыбку и мёртвые глаза, когда он раскачивался в петле. И его. Никогда. Не было. В глазах потемнело, а в уши словно набили ваты, и начало сильно шуметь. Резко стало не хватать воздуха. Врач тут же встал и открыл окно. Из тумбочки своего рабочего стола он достал нашатырный спирт и поднёс открытый пузырёк под нос юноше. Сынмин почувствовал резкий специфический запах, который подействовал на него словно отрезвляющая пощечина. – Мне кажется... я думаю... меня сейчас стошнит... Мужчина вытряхнул ведро для мусора и поднёс его юноше, куда парня тут же стошнило несколько раз. Доктор хлопал по спине молодого человека, кивая своим мыслям. – Ничего, – приговаривал доктор, – Ничего. Станет легче. Это психогенная рвота. Тебя тошнит при сильных эмоциональных потрясениях. Давно у тебя рвота? – Я не помню... – тяжело дыша ответил Сынмин. – Наверное с тех пор, как что-то произошло, из-за чего ты пошёл на мост. Сынмин, – доктор заглянул юноше в глаза, – Ты должен рассказать мне, что произошло. Так я смогу помочь тебе. – Я... не вижу в этом... смысла... Я... долбаный шиз... – Нет. В том-то и дело, что это не шизофрения. – А Чонин?.. – Именно благодаря тому, что ты психически не разрушен, твоё сознание помогало пережить тебе всё, что с тобой произошло. Чонин – это безопасное пятно в твоём сознании, которое помогало пережить опасную, враждебную и незнакомую атмосферу. Это был друг, который поддерживал тебя, выслушивал и разделял с тобой твою ношу. – Тогда почему он... повесился?.. – Что произошло с тобой в тот день? У тебя был гость? – Да... – Что произошло? Слова застряли в горле. Сынмин сам был глубоко удивлён, что не мог сказать вслух о поцелуе. Потому что его душило чувство вины со всех сторон. Ему казалось, что он зациклился на учителе Совоне, что недостоин его дочери Юн, и что сделал неправильный выбор, предав Чонина. Это был ад. – Скажи мне, – мягко, но твёрдо настаивал доктор, – И тогда Чонину в твоей голове станет легче. – Я... Я предал... Ч-чонина, – губы Сынмина задрожали, и из глаз потекли слёзы. Громко всхлипнув, Сынмин наконец смог ожить и расплакаться, – Я поцеловал Юн... Признался ей, что люблю её... Но Чонин... Он сказал, что у меня есть будущее, есть мечта, а он не знает, как дальше жить, потому что вне клиники... Господи... Сынмин закрыл лицо руками и расплакался. И он плакал очень долго, чувствуя горечь, скорбь, вину и почему-то облегчение. Словно сильный дождь смывал всю грязь с его души. Доктор хлопал его по плечу, не нарушая молчания. Он позволял юноше быть сейчас уязвимым и хрупким, чтобы наконец выплакать всю боль, которая копилась годами. – Мне так жаль, – плакал Сынмин, обливаясь слезами, которые вытирал насквозь промокшими рукавами, как когда-то вытирала свои слёзы промокшим платком его мать, в тот день, когда привезла его сюда, – Это я во всём виноват... Я не помог ему, хотя мог... Я видел, что происходит что-то ужасное, неправильное, но... Я ничего не сделал... Зачем он сделал это? Он был ещё невинным мальчишкой... Он не успел пожить, а уже покончил с собой... И я не спас его!.. – Сынмин, послушай меня. Чонин – это та часть тебя, которая попала в беду. Тот невинный ребёнок, который оказался в опасности, но ему никто не помог. Ты убивал этого ребенка внутри себя целых три раза, пока не разглядел его в Чонине, понимаешь? Чонин – это ты, Сынмин. Это ты, когда попал в беду, но не нашёл помощи и решил покончить с собой. Понять было сложно, но кусочки мозайки стали складываться в цельную картину. Неужели эта светлая улыбка, эти слова поддержки, этот теплый взгляд – это всё часть Сынмина? Неужели это одиночество и отчаяние – тоже часть Сынмина? Неужели это отсутствие веры в себя и свою жизнь – чувства Сынмина? – Он сказал мне, что у меня есть семья, любовь, талант и будущее... А у него нет ничего. – Это твоё иррациональное мышление. Ты знаешь, что у тебя есть всё, но ты ни во что не веришь, потому что считаешь, что недостоин этого, потому что с тобой что-то не так. – Но... разве это не так?.. Разве я не сошёл с ума?.. – Нет, Сынмин. Ты абсолютно здоров. Просто тебя сильно ранили, и ты не смог себя защитить. Вот почему ты на себя злишься. Когда дети плачут, часто родители кричат на них за это, потому что не знают чем помочь. Так детей приучают злиться на то, что они ранены. Перестань злиться на себя. Ты не сумасшедший. Ты имеешь право на боль, имеешь право быть уязвимым. И я обещаю, что мы вместе поможем тебе исцелиться и вернуться домой здоровым человеком. Эти слова прозвучали как магическое заклинание. После того как психиатр сказал, что Сынмин здоров, и то, что он чувствует – нормально, что вернуться домой здоровым вполне реально, внутри загорелся мятежный огонёк, который вскоре разросся в большой пожар. После того случая Сынмин провёл в клинике ещё два года. Итого получилось целых четыре года и восемь месяцев прожитых в психиатрической лечебнице. Когда Сынмин впервые за долгое время услышал голос мамы по телефону, то вместе с ней очень долго плакал, борясь за каждое произнесённое "люблю" и "я так сильно скучаю". Когда у него нашлись силы встретиться со своей семьёй, он очень долго обнимал маму и сестру, наплевав, что на них смотрит охранник и персонал клиники, наблюдающие за ними. Сынмин исправно вел дневник, честно записывая свои мысли. Он ходил на сессии, где говорил, говорил и говорил, внимательно слушая, своего врача и терпеливо отвечая на его дурацкие вопросы. Юноша принимал лекарства, борясь с желанием пропустить их приём хоть один раз. Наконец собрался консилиум, где Сынмин проходил собеседование. Ему задавали вопросы о его самочувствии, целях и планах. И он отвечал спокойно и уверенно, не боясь, что его слова будут звучать нелепо. – Чем ты планируешь заняться? – Нагоню пропущенную программу, сдам все экзамены и устроюсь на работу. – Ты же хотел сделать музыкальную карьеру? – Я больше не хочу. Может быть через некоторое время я попробую поступить в музыкальный колледж, чтобы стать учителем музыки, но пока я хочу влиться в социум. Хочу быть уверенным, что я справлюсь с социализацией, чтобы иметь возможность преподавать. Ответ звучал более чем удовлетворительно. Прощаясь со своим лечащим врачом, Сынмин всё же соизволил спросить имя доктора, сильно рассмешив мужчину. – Иди уже отсюда, – смеялся врач, помогая ему засунуть в салон такси чемодан, – И не смей сюда возвращаться. – Боюсь, я вас ещё разок разочарую своим визитом, – улыбнулся Сынмин и обнял доктора на прощание. Когда он ехал домой, то смотрел в окно и запоминал каждую деталь мира, от которого был долгое время изолирован. И вдруг взгляд случайно упал на свой чемодан, молнию которого он теребил последние десять минут. Логотип на чемодане почти стёрся от времени, но можно было прочитать название "Chose in", что было созвучно со словом Чонин. И эта деталь вызвала тихий смех молодого человека. *** Прошло восемь лет. Сынмин, как и собирался, выучился на учителя музыки. Одетый в хороший костюм, он шёл по коридорам музыкальной школы, в которой учился ещё в детстве. В руках он нёс свою кожаную сумку, в которой было бесчисленное количество фортепианных партитур и вокальных произведений. В коридоре напротив нужного класса стоял мальчик одиннадцати лет. Ребенок выглядел подавленным и бледным. Он тяжело смотрел на дверь класса, не решаясь туда войти. Сынмин узнал этот взгляд. Когда-то и он так выглядел. – У тебя сейчас там урок? – мягко улыбнулся Сынмин, напугав мальчишку внезапным вопросом. – Да, – затравлено кивнул ребёнок. – Урока не будет. Можешь идти домой, скажи родителем, что учитель заболел. – Правда? Но я видел его, он ждёт меня. – Иди, – подмигнул мальчишке Сынмин, скрываясь за дверью кабинета. Здесь было так же, как и тогда, когда он впервые вошёл в этот класс. Только окна новые поставили и поменяли освещение. А картина "Ласточкин хвост" Дали висела над фортепиано, как и много лет назад. К нему обернулся старый преподаватель. – Ким Сынмин?.. – Учитель Совон, – приветственно поклонился молодой человек. – Ты... Как ты здесь?.. – Я теперь здесь работаю. – О... Что ж... Добро пожаловать, – неловко ответил мужчина, нервно бегая глазами по лицу молодого человека. Каль Совон почти не изменился. Только седины в волосах стало больше. А так он выглядел точно так же, как и многие годы назад. Серые брюки, рубашка, клетчатая безрукавка, очки... И всё такой же на вид совершенно безобидный человек. – Как у вас дела? Я не отвлекаю? Сынмин сел за фортепиано, как делал это когда-то в детстве. Перед тем как приступить к уроку, обычно они с учителем недолго беседовали. Учитель сел рядом с ним на соседний стул, где сидел всегда. Сынмин настораживал его, но молодой человек мягко улыбался и выглядел безмятежным. – Как твоё здоровье? Я слышал от Юн, что ты... – Да, я находился в лечебнице, – грустно улыбнулся молодой человек, бросив взгляд на картину над фортепиано, – Я очень перенервничал из-за экзаменов, и у меня случился нервный срыв. Сейчас уже долгие годы меня ничего не беспокоит, так что всё в порядке. – Рад слышать. Они разговаривали как учитель и ученик, встретившиеся спустя долгие годы. Беседа была теплой, будто никогда ничего плохого и не происходило. Значило ли это, что Сынмин придумал себе те ужасные вещи, которые сломили его? Молодой человек только выглядел открытым и спокойным. Но в его грудной клетке колотилось сердце, которое едва не ломало ребра изнутри. – Раз уж мы встретились, порадуешь меня своей игрой? – улыбнулся учитель. – Конечно. Сынмин начал играть то произведение, которое играл в клинике. Только в этот раз звуки по-настоящему разливались вокруг, лаская слух красотой своей мелодии. Сынмин играл, мысленно обращая свои чувства и музыку своему единственному дорогому другу: "Чонин, слышишь? Это для тебя." Он старался не замечать сильно запотевших ладоней и дрожащих пальцев, которые едва не сбивались, чудом минуя лишние клавиши. Мужчина завороженно смотрел на красивого молодого человека. Эти гордо расправленные широкие плечи, прикрытие веки, длинные ресницы, изящно танцующие тонкие длинные пальцы над клавиатурой... Он ничего не мог с собой поделать. Это было невыносимо – просто смотреть и не коснуться прекрасного. Напряжение в штанах мужчины дало о себе знать. Рука сама потянулась к бедру молодого человека. – Учитель, сыграете со мной в четыре руки? – внезапная просьба Сынмина застала мужчину врасплох. – Да, конечно, – взволновано ответил учитель. Время будто замедлилось. Молодой человек с нетерпением и жадностью наблюдал, как руки Совона вздымаются и нависают над клавиатурой... И Сынмин резко со всей силы уронил крышку фортепиано, сверху ударив по ней ногой так сильно, что помимо ужасного унисона случайно зажатых клавиш, раздался мерзкий смачный хруст переломанных пальцев. Не успел мужчина закричать, молодой человек схватил стоящий на инструменте тяжёлый канделябр, и ударил учителя по лицу, выбив и разбив на осколки все зубы. Учитель упал, а Сынмин засунул в его окровавленный рот скомканные листы с нотами, заглушив крик Каль Совона. – Думал, что тебе это с рук сойдёт, ублюдок? Я больше не мелкий щенок, теперь я умею скалить зубы и больно кусать, – выплюнул эти слова Сынмин, с отвращением глядя на перекошенное от страха и боли старое лицо, – Знаешь что? Я оставлю тебя в живых, сволочь, только ради того, чтобы твоя дочь смогла тебя видеть. Но знай, если ты кому-нибудь скажешь обо мне, я обещаю, что твой член застрянет в твоей же глотке. Но перед этим все узнают о твоём грешке и тогда, поверь мне, тебе настанет заслуженный пиздец. Совон в ужасе смотрел на молодого человека, трясясь от страха. Кажется, в этот миг он напрочь забыл о боли. Ведь эти полные ненависти глаза буквально уничтожали его. И эта ухмылка... Это была ухмылка безумного монстра. Сынмин встал, брезгливо вытер кровь со своих пальцев о пиджак учителя, который висел на спинке стула, взял свою сумку и вышел из класса, но тут же наткнулся на стоящего перед ним растерянного мальчишку, который так никуда и не сдвинулся с места. Глаза мальчика были полны ужаса и... благоговейного страха. Сынмин казался ему героем. Молодой человек снова мягко улыбнулся и приставил палец к губам, призывая ребенка к молчанию. Мальчишка послушно кивнул и побежал прочь по коридорам, торопясь домой, чтобы сообщить маме, что ненавистный урок музыки отменили. Сынмин достал ключи и вошёл в класс напротив. Это был его кабинет. Он спокойно вытащил из сумки ноты и случайно уронил на пол маленькую бархатную коробочку, внутри которого было кольцо. Зазвонил телефон. – Да. – Ким Сынмин, ты вечно заставляешь меня ждать, – прозвучал недовольный голос Юн, – Ты уже закончил? – Да, я получил ключи, ноты оставил. Щас заеду за тобой. – Ты зашёл к моему отцу? – Да, – улыбнулся Сынмин, засунув коробочку обратно в сумку, – Рад, что ты ему так обо мне и не рассказала. Он будет приятно удивлён, когда мы скажем ему. – Ладно, поторопись, дорогой, – смягчилась девушка. – Жди, дурочка. Я еду. Он не был идиотом, чтобы рассказывать о домогательствах своему врачу. Ему не нужны были громкие диагнозы, которые связали бы его по рукам и ногам. Его цель была выйти из психушки и вернуть себе свою жизнь. Кроме того, Чонин был прав. Ту агрессию, которую Сынмин направлял на себя, нужно было вернуть тому, кто посмел изуродовать его сознание. Сначала он хотел убить его. Но зачем? Чтобы провести остаток дней в тюрьме или в той же психушке среди настоящих психов? Нет, Сынмин никогда не был чокнутым или просто отчаянным дураком. Он не хотел расставаться со своей свободой и с тем, что было ему дано. Не хотел терять семью, любимую женщину и своё призвание. Потому что Чонин был так прав: у Сынмина была жизнь и будущее за стенами психиатрической лечебницы. Но. Жениться на Юн, а затем медленно, но верно калечить физически и психически её выродка-отца? Это уже звучало куда лучше. Потому что Сынмин точно позаботиться о том, чтобы отправить ублюдка в тот ад, из которого он с трудом выбрался сам. Смерть – слишком мягкое наказание. Молодой человек сел в машину. Сегодня он сделает Юн предложение. А её отец так и не сможет сказать, что с ним случилось, боясь, что его секрет раскроют. И больше никакие другие дети никогда не переживут того, что пережил Сынмин. Однако ощущение триумфа быстро рассеялось, уступив место другому сложному и необъяснимому чувству. Из его глаз потекли слёзы. Стало легче. Можно было выдохнуть. Теперь он отомщён, а смерть Чонина не напрасна. Сынмин будет жить для них двоих. – Я надрал ему зад, Чонин, – сквозь слёзы улыбнулся Сынмин, – Как и обещал, я расскажу тебе позже как это было. Клянусь, совсем скоро он окажется там, где ему место. Он никогда не сможет выйти из психушки, обещаю. Молодой человек завёл машину и поехал по улицам города, утопающих в весенних сумерках. Наконец-то всё закончилось. Злодеи наказаны, возлюбленные будут вместе, а впереди целая жизнь и свобода. Взгляд Сынмина случайно упал на зеркало заднего вида, и он едва не разбился, с трудом выровняв машину, которая едва не врезалась в пролетевшую мимо фуру. – Бу! – расцвела яркая улыбка Чонина. Конец.