Тревога

      Мои окна выходили на деревянную церковь и сквер возле неё. По воскресеньям к ней приходили старушки в платках с внучатами и женщины в возрасте. Звон колоколов разносился по всему двору.       В один из таких воскресных дней я проснулся с очень тревожным чувством. Это самое чувство словно впивается тебя иглой в темечко, раскрываясь острым лезвием. Даже утренний кофе не сумел успокоить мою душу.       Я посмотрел в сторону церкви. Прихожане выходили из здания, на их лицах сияла благодать. Кто-то спешил в магазин, кто-то – на трамвайную остановку. Ну а мне никуда не было нужно, поэтому весь день я провёл в четырёх (точно сказать не смогу, не было мыслей считать) стенах, как бы мне этого не хотелось.       Днём тревога усилилась. Списался с друзьями – все были заняты. Гитара не утешила меня. Всё, что выходило из моего медиатора, казалось вымученным и безвкусным. Приготовил себе поесть – но и это не помогло. А меж тем тревога смешалась со страхом. Невольно я начал повторять про себя: «Что-то страшное грядёт».       Я нашёл на книжной полке книгу с таким названием, но и она не помогла. Рассказы одного любимого японского классика только растравили душу. Словом, чтение оказалось вредным. Как, впрочем, и всегда для моего опухшего от тоски и боли мозга.       От безвыходности своего положения я начал писать. Со временем, как мне казалось, в черепной коробке настало спокойствие, но оно было недолгим. Оно прервалось тогда, когда я взглянул в окно.       Если бы со мной кто-то был рядом, ему не была бы понятна причина моих слёз, текших по щекам. Мой рот раскрылся в беззвучном крике, по рукам словно прошлись маленькие красные мурашки. От бессилия подкосились ноги. Я опёрся о подоконник.       Весь мой взор был направлен на небо. Оно окрасилось ярко-оранжевым светом, разрывавшим тёмно-синие, с сероватым отливом, облака. Оранжевые лучи падали на деревья, кусты, скамейки, остановившийся трамвай, на мамочек с колясками, но самое главное – на соседнюю церковь. И без того рыжеватая от лака, в закатном свете она чуть ли не горела. Единственные места, поглощавшие сполна лучи, были куполом церкви и крестом.       А тем временем на улице нарастал гул. Кто-то крикнул вдали. Спустя время что-то прогремело. Я бездвижно стоял и наблюдал. Мне больше не было страшно. Я сбросил с себя оковы тела, и всё моё естество превратилось в огромное око, следившее за всем, до чего его взор доходил.       Свет Солнца (его ли? я уже начинал сомневаться) становился только ярче. Одиночные всплески отчаяния перерастали в общую истерику. Теперь уже не раскаты грома, но взрывы, раздавались передо мной. Гул нарастал. Но мне было уже всё равно.       Деревья в нашем дворе начали гореть. В доме неподалёку от моего разом разбились окна. Но происходило то, что больше всего меня поражало. Точнее, не происходило. Церковь стояла, хотя крест слетел.       Последнее, что я увидел – это огромный булыжник, летевший в мою сторону. Тревога, наконец, прошла.