Vade retro, Satana

Умирать, наверное, отвратительно. Это, наверное, больно и страшно. Что чувствует человек перед лицом смерти? Ужас неизведанности? Или спокойствие перед небытием? Этого я не знаю. Но я уверен, что больнее все равно тем, кого ты оставляешь в подлунном мире тосковать по тебе. Им горько, им тошно, они продолжают чувствовать в отличие от мертвеца. Я стоял в очереди. Нужно попрощаться. Всего два человека отделяют меня от гроба, в котором лежит она. Время текло также быстро, как слезы по моим щекам. Очередь дошла до меня. Я подошел к ней близко, настолько близко, насколько это было возможно. Надо же, она будто просто спит. Моя Света лежала в гробу с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. Может, она и правда просто уснула? Нет. Она умерла. Её светлые ресницы никогда больше не будут слегка подрагивать, как было в те моменты, когда я наблюдал за её сном. Её плечи никогда больше не будут быстро подниматься, как в те моменты, когда она задыхалась от злости или смеялась, как маленький ребенок. Её больше нет. Осталось лишь её тело, в котором так недавно жила душа. Душа, которую я любил до беспамятства. Слезы, которые до этого застилали мне глаза, тяжелым камнем застыли в моем горле, и я был не в силах его проглотить. Я понимал, что стою возле нее слишком долго. Надо отойти. Надо, но я не могу. Света будто спит. Она одета в красивое белое платье, которое в городе ей купила мать. Я мечтал, что когда-нибудь в таком же красивом белом платье она будет стоять рядом со мной у алтаря. Мы должны были пожениться. Обвенчаться. Это уже неважно. Это уже не имеет смысла, потому что она оставила меня. Я взял в руку прядь её светлых волос. Раньше они ярким золотом отливали на солнце, но сейчас я вижу лишь тусклые грязные блики на её локонах. Света не спит, весь этот маскарад не сможет меня обмануть, ведь даже в её волосах нет жизни. Почему никто ее не спас... Я отхожу в сторону, позволяя другим людям попрощаться с моей мертвой невестой. Почему у них вообще есть на это право? Даже если она умерла, она только моя Света. Моя. От запаха в храме мне становится дурно. Батюшка произносит монотонные слова и машет розовой чашкой с ладаном на серебряной цепи. Аромат ладана распространяется по всему храму, окутывая всех присутствующих невидимым туманом горечи моей потери. Мне хочется смеяться. В этом желании нет ничего чистого, оно дикое и пошлое. Смех, который рвется из меня - дьявольский, такой смех запрещен в священном месте, как эта церквушка. Мое нутро буквально рвется и сотрясается, когда этот смех вырывается наружу. Все присутствующие оборачиваются на меня. Я понимаю, что это не смех, а рыдание сотрясает мою грудь. Я опускаюсь на скамью, которая стоит вдоль стены и закрываю лицо руками. Жители нашего поселка смотрят на меня сочувствующими и грустными взглядами. Почти все. Одна пара серых сердитых глаз смотрит на меня совсем нежалостливо. Подозрительно. Хищно. Я опускаю руки от лица и смотрю в ответ. Синяя форма, красные погоны. Серые глаза нового участкового слегка прищуриваются, а потом начинают внимательно изучать Свету. Они горят подозрением и юношеским энтузиазмом, в них так и читается желание обвинить кого-то, даже саму Свету в ее смерти. Молодому милиционеру все равно на участь девушки, ему все равно на ее родных и близких, которые сейчас терзаются душевной болью. Ему нужно расследовать, нужно найти виновника и покарать его серпом правосудия. - От стервятник! – раздался скрипучий женский голос слева от меня. – Мы тут девку хороним, а он стоит, глядит на всех прищуром. Хоть бы пожалел Еньку, внучку-то хоронить дело просто чо-ли? - Да по ему видно, чо он совсем не печется о людях-то простых. – ответил сиплый мужской голос. Затем голос этот стал тише, – Воны, видала, как Леха волком завыл? Жалко парня. Оба голоса замолкли. Я знал их обладателей – баба Шура и дядя Володя. Глаза и уши нашего поселка. Она – одинокая женщина, которая потеряла двух сыновей на войне. Он – работник на лесозаготовках. Тоже одинокий, тоже старый, но дело свое хорошо знает. Если кто-то что-то и знал или видел – это были всегда эти двое. Они же и узнали первыми о смерти Светы. До сих пор перед глазами стоит бледное заплаканное лицо бабы Шуры, когда она прибежала ко мне, чтобы сообщить страшную весть… - Он нас, поди, не слышит. О Светочке, небось, думает. Охх, бедная девка, така красивая молодуха была, глазенки не оторвать…Кто мог сотворить с ней такое… - Шур, а чо было-то? Знаешь чего? - Тебе, старому, все-то знать надо! – рассерженно ответила баб Шура, но потом все равно продолжила. – В поле нашли ее. По частям собирали. Говорят, сам черт надругался над нею. – ее голос затрясся от плача. – Ой, за что Светочке все это, а? Володь, ты скажи, а? Настрадалась мученица, ой горе-горе Еньке. Лучше б утопла в речке или с обрыву упала! Бедная Енька, ой, бедная, внучку так хоронить! - Шур, а по частям, как-то? Чо значит-то, по частям? – растерянно спросил дядя Володя. - Да то и значит, дурак ты старый! Чо думаешь платье с рукавами длинными? Ей руки-то оторвало! - Да ты чо, Шур…- я смотрел в пол, но прекрасно мог представить, как в этот момент побледнело лицо Владимира Палыча. Мое лицо сейчас было таким же. Голова закружилась, ладони вспотели, и ногти со всей силы впились во влажную плоть. Руки больно защипало. Я раскрыл мокрую ладонь и увидел, что мокрой она стала от крови, которая струйками стекала на пол. Я стиснул кулаки, несмотря на нарастающую боль. - Чего этот тогда тут забыл? – рассерженно продолжал дядя Володя. – Оно и так понятно, чо зверь постарался, никак не душегуб! - Так я ж говорила, что девка поруганная была! Какой зверь такое сделает, а? - Ой, Светка, бедная девчонка…- пожилой мужчина снял свой козырек, с которым не расставался ни на минуту, и заплакал. Баба Шура вторила ему тихим подвыванием. Я беззвучно рыдал вместе с ними. Через какое-то время безостановочных всхлипов, я понял, что окружающая обстановка душит меня, поэтому решил выйти подышать свежим воздухом. Я вышел на крыльцо нашей старой сельской церквушки и с размаху сел на него. Стал шарить в карманах в поисках папирос. Карманы будто назло были абсолютно пустыми. В них не было ни отсыревшего спичечного коробка, ни мелочи, ни маленьких кусочков бумаги. Только потом я вспомнил, что эти штаны я ни разу до этого момента не надевал. Откуда здесь тогда было взяться всем этим вещам? - Что-то потеряли? – раздался голос за моей спиной. Я растерянно обернулся и мутными глазами уставился на молодого участкового. Только его сейчас не хватало. - Папиросы искал. Можно у Вас одолжить? - Не курю и Вам не советую. – сказал милиционер и присел рядом со мной на почти прогнившие доски крыльца. - Тогда мне с Вами не о чем говорить. – Я хотел подняться, но мужчина остановил меня. - А мне с Вами есть о чем. Младший сержант Родион Перелыгин. Сочувствую Вашей потере, - его глаза на мгновение смягчились, но в следующую секунду снова посуровели. – Проедемте в участок. Если Вы дорожите своей невестой, Вы мне поможете найти убийцу. Я уверен, что Светлана этого бы и хотела. - Да что ты знаешь о ней?! – Я вскочил с места. Мои глаза застилала пелена ярости. – Чего бы она хотела – так это чтобы всякие не оскверняли память о ней! Она – все, что у меня было! Теперь и этого нет! А ты все ходишь и ходишь, разнюхиваешь тут! Смотреть на тебя тошно, ментовская рожа! Шел бы ты отсюда… В серых глазах на секунду заискрила буря, но затем на ее смену быстро пришло спокойствие. - Извините. Служба обязывает таким быть. У меня у самого жена молодая…Вы поймите, что я это не от злости все. Работа такая, волков в овечьей шкуре находить. Не судите строго. Давайте поговорим, как Вам полегчает. – сказав эти слова, он задумчиво побрел прочь от храма. Кровь продолжала стучать в висках, но сердцебиение потихоньку успокаивалось. Злость все еще не утихала. Ему не понять, через что мне приходится проходить сейчас. И никогда не понять. Я сплюнул с досадой на землю и вернулся в храм. Внутри ничего не изменилось. Все так же продолжали плакать старушки и женщины, мужчины и старики тихо наклонили голову в знак скорби. Я думал о том, как мне предстоит пережить и сами похороны, когда спереди раздался уже знакомый мужской голос. - Да не может быть такого, Шур! - Да тише, старый ты пень! – баба Шура подошла к своему собеседнику совсем близко. – Мне сама Лизка, царствие Небесное, говорила, что мол, не для их это. - Как это, не для их? Так а как тогда? - А вот так! - Ничо не понимаю! – воскликнул пожилой мужчина. – Давай еще раз. Старушка причмокнула губами, но подошла ближе и быстро зашептала. Если бы я не стоял прямо позади них, то никогда бы не услышал этого. - Лизавета, когда ребенка родила, она ж ее сюда приволокла, чтобы Енька за ней смотрела, пока сама Лизка в городе работу ищет. - Это я помню. - А крестины помнишь? - Не помню. - Так пушто не было их, крестин-то. Не крестили девку. - Так в городе Лизка и покрестила. Светку крещенную уже привезли. - А мне она другое рассказала! Сказала, что не крестила она Светку! - Да быть не может! Как ее щас-то отпевают не крещенную? - Бумага-то о крещении есть, а на деле не было его! - Да брешишь ты, старая! - Мне сама Лизка рассказала, когда еще жива была. Я ее у себя на ночь оставила, постельку застелила, баню натопила, настоечку достала. Она мне все как на духу и выложила, мол, партия, все дела. Не принято у их. Она сама некрещенная была и ребенка не крестила. Коммунистка, ёшкин кот! Да простит меня Господь! А потом, как хвост-то прижало, она матери и приволокла Светку. И свидетельство-липку сделала, чтоб никто не крестил без ее. Тут-то кому бумаги проверять на подлинность, есть и есть. Кто ж знал, что она потом на москвиче том поганном убьеться? - И ты молчала?! Это ж грех! Девку некрещенную отпевают! - Я-то чего?! Моя чо-ли тайна? Лизка просила не говорить, и я молчала! - Ой, старая дура, навлечем мы теперь гнев на себя, Бог-то не Тимошка! - А я чо? Мне чо-ли надо было Светку крестить? - Вот мавкой станет, тогда посмотрим, надо ли было аль нет. Я медленно попятился назад. Как же такое может быть…Света…некрещенная была? Кровь застыла в жилах, меня прошиб ледяной пот. Это…невозможно… Я сорвался с места и выбежал из церкви. Я знал, куда мне нужно было. И как можно скорее. Со всех что было ног я помчался к своему дому пешком, прямо через маленький лес, который рос между площадью, где располагались наша церквушка, хозяйственный магазин и подвесной мост, и домиками местных жителей. Через час я уже был на месте. Я тот час ринулся к старому амбару, в котором не был со дня смерти отца. Большой замок, который висел на двери черной избы, выглядел совсем ржавым. Я боялся, что от дождей он совсем проржавел и может не открыть мне дверь к моему убежищу, но, слава Господу, он с писклявым хрустом мне поддался. Открыв замок, я снова спрятал старый ржавый ключ на веревочке, которая всегда висела у меня на шее. Гнилые деревянные доски противно заскрипели под моими ногами. Меня встретил запах затхлости и пыли. Я медленно побрел вдоль черных стен. Огромные и маленькие пауки расползались от меня во все стороны, сквозняк развивал паутину из разных углов дома. Я провел рукой по стене и тут же отряхнул руку, поморщившись. «Извини, отец» - подумал я. Затем я пошел к центру темной комнаты и присел на колени. Откинув полусгнившую солому в разные стороны, я наконец увидел небольшой деревянный люк. Железная ручка тоже заржавела. Помимо этого, она была холодной, невероятно холодной, поэтому моя рука промерзла до кости, пока я тщетно дергал ручку. Когда наконец у меня получилось распахнуть люк, все мое тело дрожало от холода, который, казалось, добрался до самого сердца и сковывал его ледяными тисками. Я спустился вниз. Здесь температура казалась ниже на несколько градусов. Я дернул за маленькую веревочку справа от меня, и включился свет. В тесном погребе стоял один шкаф с разными старинными книгами и письменный стол. Я прошел мимо стола прямо к шкафу. Пыльные фолианты будто смотрели на меня осуждающе из-за слоя пыли и паутины, который появился на них из-за моего халатного отношения к делу семьи. Пора было взять себя в руки и вспомнить все, чему меня учил отец. Я провел пальцами по толстым корешкам и затем остановился на одном. Аккуратными движениями я вытащил книгу в ветхой потертой обложке и положил на стол. Вот оно: «Бестиария. Жызнъ тварей». Хорошо, что мой отец очень сильно чтил традиции нашей семьи и даже сделал перевод этих книг с древнерусского. Я стал искать что-то связанное с мавками. Отыскав нужную страницу, я принялся читать отцовский перевод: «Мавки или навки – духи молодых некрещенных девушек, погибших не своей смертью. Подвид русалок, обитают в пресных водоемах, вдали от людей. Мавкой становится молодая некрещенная девушка, которая погибла от руки человека. Злые при жизни девушки становятся такими и после смерти, они вредят и убивают целенаправленно: приходят к людям ночью, похищают младенцев, пугают детей, убивают скот, заманивают молодых девушек и мужчин в болото или лес и там убивают. Светлые же души не покидают место своей смерти, помогают раненным животным, выращивают урожай, шугаются людей. Иногда они тоже могут топить мужчин, стараясь забрать их в иной мир, думая, что те их возлюбленные. Бороться даже со злыми мавками очень просто: достаточно взять освещенную соль, насыпать круг, нарисовать мелом в кругу три креста и ждать. Когда злая мавка явится, она не сможет зайти в круг. Один раз ударив мавку кочергой или другим железным или серебряным предметом, вы сможете победить Зло. Душа мавки не упокоится на том свете, но больше она никого не потревожит.» Я тихонько выдохнул. Да, давно я не читал нечто подобное. И, видимо, начинать не стоит. Похоже, что даже если Света и станет мавкой, она не будет никому вредить. Она - самый добрый человек, которого я когда-либо знал… Глаза снова наполнились слезами. Одна слезинка скатилась по щеке и упала на желтую от старости бумагу, привлекая мое внимание к последним строчкам: «Берегитесь мавок, которых обесчестили перед смертью. Такие мавки одержимы местью, они будут три ночи подряд мстить душегубу и своим близким, думая, что те не смогли уберечь ее от этой участи. Такая мавка очень сильна, она не остановится ни перед чем в осуществлении своей мести. Нужно пережить три ночи, на которые приходит мавка. Если вы сделаете это – вы спасены.» Я медленно осел на пол, в голове крутилось «мстить душегубу и своим близким, думая, что те не смогли уберечь от этой участи». Ком стоял в горле. Внутри все сжалось от потустороннего ужаса. Она придет за мной, она придет за мной, она придет за мной! Этой ночью она придет за мной! Я осел на пол. Меня трясло в бешенной лихорадке. Я обнял себя руками, а затем стал дергать на себе волосы так сильно, что вырвал себе несколько клок. Что же делать, что же делать, ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ, БОЖЕ, ПОМОГИ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ, Я ХОЧУ ЖИТЬ! СВЕТА БЫЛА ДЛЯ МЕНЯ ЛЮБОВЬЮ ВСЕЙ МОЕЙ ЖИЗНИ, НО Я ВЕДЬ НЕ УМЕР, Я ВЕДЬ ЕЩЕ ЖИВ! Я ХОЧУ ЖИТЬ! Я вскочил, как бешенный, схватил книгу со стола и рванул вверх по лестнице. Пока я возился в амбаре, на улице уже стемнело. Небо было почти черным, свет в моем доме не горел, и было так тихо, что я мог услышать каждый шорох, издаваемый маленькими букашками в траве. Идти одному в темную избу не хотелось, но я знал, что, если не успею все приготовить до ночи, меня жестоко убьют. Я подошел к дому и замер. Белая шторка в моем окне слегка шелохнулась. Кто-то или…что-то было внутри. Тысячи мурашек пробежались по всему моему телу. Мозг хотел убежать, он требовал покинуть это место сейчас же, сесть на первый автобус до райцентра и никогда сюда не возвращаться. Но тело не могло пошевелиться. Краем сознания я понимал, что мавке ничто не помешает избавиться от меня, где бы я ни был. Вот только шансов пережить первую ночь у меня больше в доме, где есть освещенная соль, мел и железная кочерга. Еле-еле передвигая ватные ноги, я двинулся в дом. Там меня встретила зловещая тишина. Дрожащими руками я нащупал включатель и щелкнул по кнопке. Слава Господу, свет включился и озарил всю прихожую желтым светом. Мне совсем чуть-чуть полегчало. Я, не снимая обуви, прошел на кухню и стал рыскать по шкафчикам в поисках освященной соли. Отец хранил ее где-то здесь. Вдруг что-то дотронулось до моей ноги. Я заорал так громко, что вены набухли на моей шее, а глаза были готовы лопнуть от напряжения. Во время моего пропитанного ужасом крика послышался тихий стук из-под кухонного стола и знакомая брань. Человеческая брань. Я перестал орать, и хрипя от страха, осел рядом с дверью. Из-под стола вылез ошарашенный молодой участковый. - Т-ты…ты чего орешь-то так? Я думал, я коньки отброшу… Невозможно описать, какой спектр чувств я испытывал в тот момент. Удивление, смешанное с неподдельной радостью и облегчением видеть рядом с собой еще одного живого человека, еще одну живую душу. Я молча встал с пола, подошел к младшему сержанту Перелыгину и так крепко его обнял, что услышал хруст его костей. - А-Алексей, вы чего это? Ой, больно, Алексей, отпустите! – растерянный милиционер не знал, как себя вести. Я отпустил бедного мужика из медвежьих объятий и тяжело опустился на стул. Было так приятно видеть ошарашенные серые глаза, вытянутое в удивлении лицо и скошенную набок фуражку. - Объяснитесь. – все еще растерянно вымолвил милиционер, поправляя фуражку. - Может, сначала Вы? – улыбаясь, спросил я. Эйфория от присутствия живого человека рядом понемногу утихала, и теперь мне было очень интересно узнать, что же местный участковый забыл под моим кухонным столом. Серые глаза тут же забегали. - Я…Я, понимаете ли… - Что? - В общем… - Говорите, как есть. - Я искал улики. – Сержант Перелыгин сел на стул напротив меня и стал смотреть мне прямо в глаза. - Улики? – Мое сердце бешено забилось, спокойствие вновь оставило меня. – То есть, Вы думаете, что я убил Свету?! Мою будущую невесту?! Убил и обесчестил?! – руки непроизвольно сжались в кулаки. - Послушайте, Алексей. – устало начало служитель закона. – Я понимаю, что для Вас это очень непростое время, но и Вы меня поймите. Молодую девушку убили. Очень жестоко убили. Это маленький поселок, и никто это дело усердно расследовать не будет. Убийца запросто может избежать наказания. Разве Вы этого хотите? Разве Вы позволите ему остаться безнаказанным? - Нет…Я не хочу этого…- медленно проговорил я, закрывая ладонью лицо. – Света была моим счастьем, единственным лучиком надежды в моей жизни… Перелыгин наклонился ко мне и положил руку на плечо. Я испытал странное облегчение от этого жеста. Мои мысли наполнились решимостью. Я знал, что мне надо делать, чтобы выжить. - Послушайте, сержант…то, что я сейчас скажу, может прозвучать странно…но Вы должны мне помочь. А потом я помогу Вам найти убийцу. Я клянусь своей жизнью. - По рукам. – напряженные плечи слегка расслабились. – С чем Вам нужна помощь? - Охх, как бы Вам это объяснить…мне нужно чтобы Вы принесли мешок соли. Он в кухонном шкафу. И кочергу. Она у печки. Я пока начерчу круг. Это будет долгая ночь… Милиционер странно на меня покосился, но сделал все, что я просил, в то время, как я чертил большой круг для нас двоих. Настал черед объяснить ему для чего все это понадобилось. - Вы что, издеваетесь?! – воскликнул участковый и стал бродить по комнате. – Вы…Вы…Я Вас искренне попросил о помощи, а Вы…Я ухожу! Увидимся в участке! - Нет! – я бросился к двери, опережая сержанта. – Мы оба можем погибнуть, если Вы не будете делать, что я скажу! - Вы - невменяемый! Не могу поверить, что попросил Вас помочь! Завтра же поеду в райцентр настаивать на проверке Вашего психического состояния. После этого и поговорим! - Я над Вами не издеваюсь! Просто поверьте мне! Если мы переживем эту ночь, я все Вам расскажу! Я обещаю! Все! Перелыгин на мгновение помедлил. - То есть, Вы хотите сказать, что расскажете все, что Вам известно? Все, что касается дела по убийству Светланы Савченко? - Да! Я клянусь! – я был готов на что угодно. На все, лишь бы снова не оставаться одному в этом пустом и темном доме. - Хорошо. – вздохнул милицейский. – Так что мне нужно… Не успел он договорить, как свет погас. Во всем доме. Сердце пропустило удар. - В КРУГ! БЫСТРО В КРУГ! – заорал я, и метнулся в сторону кухни. Милиционер почему-то без лишних вопросов побежал за мной. Наверное, мой ужас как-то передался и ему. Мы забежали в круг и, тяжело дыша, сели на пол. - Надо зажечь свечи. Не зги не видно. – сказал мой новый товарищ в форме. Я молча потянулся к приготовленным мною заранее на полу свечам и стал по одной зажигать их с помощью моих старых спичек. Тусклый мягкий свет со временем озарил наше импровизированное убежище, и мы стали ждать. - Бред какой-то. – тихо бубнил сержант. – Я – служитель закон, а не какой-то шарлатан, я в коммунистической партии состою вообще-то. Я во всю эту чушь сверхъестественную не верю. Почему я вообще должен сидеть в нарисованным кругу вместе с главным подозреваем и прятаться невесть от чего? Когда этот самый служитель закона собирался встать и покинуть круг, резко потянуло холодом. Огоньки свечей затрепетали и чуть не погасли. Тени стали сгущаться, становиться контрастнее, все вокруг стало жутким, уродливым. И тут появилась она. Света…нет, это была не Света… Существо, которое глядело на нас злыми кровожадными глазами, совсем было непохоже на Свету. Внешне они выглядели как сестры-близнецы, но я никогда не видел такого жуткого выражения лица у моей любимой. Внутри меня все похолодело. Двойник Светы с хищным выражением лица приближался к нам все ближе, медленно, будто наслаждаясь нашим ужасом. И этого ужаса в нас обоих было хоть отбавляй. - К-к-как это возможно…- еле вымолвил дрожащим голосом Перелыгин. Он вытянул дрожащую руку, показывая на существо пальцем. Я взял его руку и медленно отпустил. Другая Света приближалась к нам все ближе и ближе, пока не заметила круг. На мгновение ее лицо дернулось от разочарования, но в следующую секунду мавка уже улыбалась. - Подготовился. – страшным голосом прошептала тварь. Мне показалось, что от этого голоса часть моей головы поседела в тот же миг. - Леша, Лешенька. – прошептала Света уже своим голосом. Ее лицо вдруг стало таким человечным, таким знакомым. – Лешенька, помоги мне. Помоги. Умоляю, помоги мне! Выйди и помоги мне! - Ей нужно помочь! – вдруг прошептал сержант. - Я не знаю, что она такое, но мы должны помочь! - Сержант, ты спятил?! – зашипел на него я, хватая его за руку. – Это мавка, она не человек! Ей больше ничем не помочь! - Лешенька, зачем ты так со мной? – заплакала копия Светы и закрыла лицо руками. - Алексей, как ты можешь быть так спокоен? Она…она же плачет! - Не верь ей, идиот, это крокодильи слезы! Оно хочет тебя одурачить! Существо медленно убрало руки от лица и уставилось на меня. - Одурачить…- медленно повторило оно. – Да, Лешенька, одурачить. Одурачить, Лешенька, одурачить! ОДУРАЧИТЬ! – закричала тварь, заливаясь диким животным смехом. – КАК В ТОТ ДЕНЬ, ПОМНИШЬ? Когда я сказала, что я не собираюсь выходить за тебя замуж! Когда я сказала, что хочу уехать в город! ПОМНИШЬ?! Как тогда, когда ты сказал, что никуда меня отпустишь! Что я только твоя, твоя Света! И ты силой меня сделал своей! И ТАК УВЛЕКСЯ, ЧТО УБИЛ МЕНЯ! Ну что, Лешенька, я теперь ТВОЯ навеки! Я ОСТАНУСЬ С ТОБОЙ, Я НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПОКИНУ! Я не мог пошевелить ни одной конечностью. Страшные воспоминания иголками впились в мой мозг. Света, которая злится и кричит от боли, я, который берет ее за светлые волосы и начинает бить головой о древко вил. Ее плачь, мой дьявольский смех. Я смеялся так, как мне хотелось рассмеяться в церкви. И это был я. Это все был я. - Господи Боже…- прошептал справа от меня участковый, отползая назад. – Это был все-таки ты…Больной ублюдок. Ты за все ответишь, супостат! - Понравилось тебе, Лешенька, да? Понравилось? – существо теперь мало напоминало Свету. Улыбка расползлась до ушей, будто по ее лицу провели серпом, кожа местами облезла из-за чего стали видны куски гниющей плоти, вместо глаз были зашитые нитками прорези. - Боже…мамочка родная…- в ужасе пробормотал Перелыгин, не моргая уставившись на труп моей невесты. Я тоже не мог оторвать взгляд. – Во что ты меня втянул, урод?! Свинья долбанная, я мог бы сейчас быть с моей семьей! Вероника, моя Вероника… - сержант заплакал, как маленький ребенок. Я не обращал внимания на хныкающего возле меня мужика, потому что все мое внимание было приковано к твари. Я знал, что пока мы в кругу она не сможет нас тронуть. Но что-то не давало мне покоя, мое подсознание усиленно посылало мне какой-то знак. Моя интуиция пищала, как бешенная, нервы были на пределе, и я просто хотел заорать, чтобы все заткнулись. Я должен был подумать. Но я не мог, потому что существо смотрело мне прямо в душу, оно приблизилось настолько близко, насколько это было возможно, а под ухом рыдал сержант. В голову пришло решение. - Мавке нравится убивать, да? Тогда получи! – я усмехнулся и со всей силы вытолкнул ревущего участкового из круга. Когда он понял, что произошло, было уже слишком поздно. Монстр взметнулся к милиционеру и одной рукой схватил того за шею. Белки Перелыгина стали красными от лопнувших разом капилляров, горло стало издавать булькающий звук. - П..пр…прош..шу…н.не…тр..огай…В..Веро…ни…ку….ж…дет…..р…ре…бен…нка….. - Да будет так. – прорычала тварь и одним движением вырвала участковому кадык. Мерзкие булькающие звуки еще какое-то время продолжались, а потом стихли. Весь деревянный пол залило кровью, меня начало тошнить от ее ржавого запаха. И тут в стрессовой ситуации мозг наконец дал мне подсказку. - Ты…Ты не Света! Я не убивал тебя! Я не убивал Свету! Я знаю, что у Светы были оторваны руки! Я такого не делал! Слышишь, тварь, не делал! Существо медленно ходило вокруг защитного круга, словно хищная акула, которая собирается окружить, а потом наброситься на свою добычу. - Не убивал. - Значит, я не убийца! Я не виноват! – воскликнул я. Чудовище рассмеялось ужасающим диким смехом. - Не ты убил меня. ЭТО СДЕЛАЛА Я! - Что…- я замер, кровь отхлынула от лица. - Когда ты оставил меня умирать я звала на помощь очень долго. – существо оскалилось – Я медленно истекала кровью и умирала. Я молилась Богу. Но он так и не услышал мои молитвы. Зато услышала Преисподняя. И послала мне Темного Отца. - Дьявол…ты…ты принесла себя в жертву Дьяволу! Ты теперь служишь ему! – догадался я, царапая свое лицо. - Я принесла ему Обет Верности, и Темный Отец послал животных, которые растерзали мое тело. Я принесла себя в жертву. - Зачем ты это сделала?! - Ради мести! – захохотала тварь. – Пришел твой час, Лешенька. - Я под защитой! Ты меня не получишь! Чудовище наклонило голову набок и улыбнулось страшной улыбкой, от которой мое сердце перестало биться, а тело мгновенно окоченело. Осознание острым ножом поразило мой мозг и выбило кислород из легких. - Ты не мавка... И защита на тебя не действовала с самого начала… Оно вытянуло свои руки и стало медленно приближаться ко мне. Я опустил голову. Последнее, что я увидел – лицо седого старика, чьи глаза горели ужасом и отчаянием. Это было мое собственное отражение в кровавой луже младшего сержанта Перелыгина. *** Две фигуры стояли возле могилы на кладбище: маленькая фигура и большая. Большая фигура все время повторяла «Эх, Роденька, если бы ты только мог увидеть, как растет наша Машенька». Маленькая фигура в это время наблюдала за большой. «Мама опять с папой говорит» - думала маленькая фигурка. – «Я бы тоже хотела, но он мне никогда не отвечает». - Дочь, давай уберем папину могилку. Поможешь мне? - Конечно, мам. Вероника Перелыгина и ее маленькая дочь Машенька принялись убирать могилу отца семейства. Все так же, как и каждый год: Мама грабельками выравнивает землю и протирает стол со скамейками, Маша дергает надоедливые сорняки, которые так и норовят побеспокоить сон ее папы. Противные сорняки! От мысли, что они мешают папе спать, Маша стала еще усерднее избавляться от надоедливых растений. Вдруг маленькие ручки нащупали что-то странное на земле. Что-то тяжелое и холодное. Маша подняла вещичку и стала внимательно рассматривать. Это был странный ржавый ключ, который висел на веревочке. Девочка почему-то без раздумий решила повесить его себе на шею. Она будто чувствовала, что так надо. Не знала, но чувствовала. И она чувствовала, что это подарок от папы, что это его ответ. - Спасибо, пап. – тихо произнесла маленькая девочка, вместе с ключом, повесив на свою шею еще одну тяжелую ношу.