о Тоджи

Нии-сан был мерзким. Отец тоже. Да и он сам тоже был мерзок, потому что являлся отпрыском этой гнилой ветви власти в клане — только ее сухим, не способным дать какие-либо плоды отростком. А может, он с первых дней жизни был просто паразитом, бесполезно жрущим ресурсы этой ветви, черт его знает. Его с самого рождения считали бесполезным, ошибкой родословной. Надо же, у Зенинов родилась обезьяна… Позор для родителей, безнадёга для клана. — Разве что мордашка симпатичная, но это ли главное в мужчине, а, Тоджи? Хочешь, поправим? — насмехался нии-сан. Сам огромный, жуткий и похожий на гориллу. Но зато сильный. Это, несомненно, важнее… Шрам поперёк губ от клинка брата все еще противно кровит и жжёт. Юный Тоджи изо всех сил, отчаянно и безжалостно к самому себе пашет на полигоне, загоняет свое тело чуть ли не до обморока от усталости, но все равно вгрызается зубами и обточенными ногтями собственной судьбе в спину, чтобы забраться по ней на самый верх своих физических возможностей, харкнуть оттуда на плешивую макушку нии-сана и стать достойным битвы за звание главы клана. Реальность обрушивается на его округлившееся и уплотнившееся с годами плечо тяжёлой, грубой ладонью Джиничи и его кривой усмешкой. — Ни хрена ты не достоин, младший брат. Младший. Слабый. Бесполезный. Недостойный… Фамилия «Зенин» сжимает ему горло стальными тисками ненависти и жалит электрическими разрядами гордыни, которая с каждым годом взросления вспыхивает все чаще и сильнее. В двадцать лет гордыня вспыхивает особенно ярко и горячо, опаляет все внутренности дерзким решением — уходить. Валить из этого прогнившего гнезда, которое не дало ему ничего, кроме желания выжить и стать достойным сильнейших всем назло. Единственное, что Тоджи вынес из своего поганого клана в свою собственную жизнь, помимо тайных знаний о техниках, это принцип «Чужая жизнь не достойна уважения». Люби себя, не уважай никого, и будешь жив. Может, не счастлив, но хотя бы не в могиле… Такое вот сомнительное в клане Зенин было счастье. И Тоджи не уважает. Не только всех вокруг, но и себя самого, только об этом он старается не думать вообще никогда… Он в принципе мало думает вне «охоты». Во время битв в голове без остановки крутится только одна мысль — «не подохнуть», а дальше будь что будет. В основном Тоджи думает лишь о том, какое дорогое нынче пиво и мага какого уровня ему нужно убить, чтобы выкупить у кого-нибудь везение и хотя бы раз в жизни выиграть в этот сраный покер…

***

— Тоджи, я беременна! До сих пор мурашки по коже и противно щиплет в носу от этой бесценной фразы, когда она ненароком периодически всплывает в памяти… В тот день он впервые подумал, что все-таки может быть достойным настоящего счастья. Впрочем, нет — первый раз определённо был в тот момент, когда Кику согласилась выйти за него замуж. Правда, сейчас Тоджи сам не мог ответить себе на вопрос — зачем? Черт, а ведь он все ещё помнит, как сердце падало в пятки, когда его ещё не родившийся сын упрямо толкался ему в широкую дрожащую ладонь, и как заливалась смехом Кику, глядя на смешную, смущенную реакцию мужа. Помнит, как до боли стискивал челюсти, когда такими же дрожащими руками брал крохотный, окровавленный, сопящий комочек из рук медсестер и, как набат, слушал приговор: — Роды прошли очень тяжело. Мы сделали все, что смогли, но госпожа очень слаба. Долго не протянет… Заранее примите соболезнования. Тоджи помнит, как младенец агрессивно плакал и корчился в его неумелых, грубых руках, пока сам он невидящим взглядом смотрел перед собой и слабо уворачивался от мягких, слишком слабых прикосновений Кику. — Позаботься о Мэгуми, ладно? Тоджи помнит, что ее голос в тот момент был бодрым и даже весёлым, а еще помнит, что ничего ей не ответил на ту просьбу. Не успел… Датчики монотонно запищали, и люди в белых халатах кое-как отодрали его от прикроватного стула, чтобы вывести в коридор и зафиксировать время смерти. Тоджи Фушигуро помнит все, как бы не пытался залить эти воспоминания литрами выпитого алкоголя…

***

Он отваливает немало денег нянькам и кормилицам, чтобы Мэгуми не ушёл от него вслед за матерью, не прожив и шести месяцев своей заранее непростой жизни. Примерно через год или полтора Тоджи все же удаётся «обворожить» какую-то дуру — у той, правда, уже есть собственная достаточно взрослая дочь, но это даже к лучшему. Для Мэгуми, разумеется. Его отринутое благословение не достойно жизни рядом с ним, потому что он сам не достоин собственной. Перед Кику только стыдно… Совесть все ещё кровоточит, но Тоджи раздраженно отмахивается от этой рваной боли и снова достает из памяти отложенную на подкорку сознания фразу: «Не уважай никого, и будешь жив». То есть, счастлив… Он договаривается о сделке, заведомо продаёт собственного сына так горячо ненавистному для него клану Зенин и снова, как мантру, мысленно повторяет, что ему все равно. Абсолютно плевать. Не вспоминать, не думать, не сожалеть, не уважать. Не возвращаться. Господи, как же ты жалок, Тоджи Фушигуро…

***

Он убивает сильнейшего мага современности и кичится блаженными воплями собственной гордыни, которая, наконец, удовлетворена достаточно. Он снова думает, что наконец-то может быть достоин, и уже не так важно, чего именно. Разве что каких-то тридцати миллионов наградных за убийство звёздного сосуда. Тоджи хрипло и от души, громко смеётся, поймав себя на шальной мысли, что это чувство похоже на оргазм после долго воздержания, только гораздо, гораздо лучше… — Вы проиграли обезьяне вроде меня, которая даже не может колдовать. Он смеётся ещё сильнее, и, наверное, этот смех близок к истерике, но ему наплевать. Ему хорошо. И даже не больно и не обидно от слов: — Я решил, что если и иметь с тобой дело, то только на работе или в аду. Нигде больше. Ему уже абсолютно и безгранично поебать…

***

Тоджи Фушигуро бежит всю жизнь, все время пытается догнать и обогнать кого-то, себя самого в первую очередь, но все равно спотыкается о свои же ноги и падает вниз со всей высоты своих пустых амбиций. «Не уважай никого, и будешь жив», — гребаная аксиома все-таки с хрустом ломается о воскресшего шестиглазого Годжо. Какой же отстой… Незнакомое, почти забытое слово «сын» скатывается с языка каплей крови и растворяется в багровой луже у него под ногами. В шести глазах напротив нет осуждения или насмешки, от этого противнее вдвойне. Лучше бы Годжо нагло посмеялся над этой ответно убитой им обезьяной. Было бы легче смириться с очевидным фактом, который ему пытались вдолбить ещё с самого рождения. Ни хрена ты не достоин, Зенин Тоджи…