о Нанами

      Нанами целует сонную, разомленную Нэцуми в румяную щеку, слегка припухшую ото сна и от смущения после прошедшей ночи. Нэцуми слегка вздрагивает, ее ресницы нежно трепещут, напоминая крылья стрекозы, и она прячет улыбку в тёплую подушку, бормоча что-то про завтрак и еще пять минут. Нанами мягко усмехается, практически невесомо проводя кончиками пальцев по ее обнаженному плечу, и с умиротворенным вздохом первым вылезает из постели. Нанами лениво зачесывает волосы на затылок, заваривая чай на кухне своего недавно купленного загородного домика в частном секторе. Он поднимает глаза, чтобы посмотреть на время, — стрелки настенных часов уже перевалили за одиннадцать часов, значит, скоро полдень. Нанами ловит себя на мысли, что ему нравится просыпаться практически в обеденное время и готовить завтрак не только для себя, но и для девушки, с которой он провел ночь. Не просто переспал, желая выплеснуть накопившееся за месяцы и годы работы напряжение, а действительно провел ночь — сладко и, что более важно, взаимно. Нанами нравится, что Нэцуми сейчас лениво нежится в его постели, окутанная солнцем и его запахом, и, возможно, даже со смущенной задумчивостью скользит взглядом по своему стройному телу, помеченному его губами и пальцами. От этой мысли в груди Нанами удовлетворенно мурлычет что-то большое и значимое. Нанами слышит легкие шаги на лестнице и коротко, медленно улыбается, когда тонкие, мягкие руки Нэцуми обвивают его со спины и дарят ласковое тепло, проникающее прямо в его спокойно бьющееся сердце под синей хлопковой рубашкой с коротким рукавом. Нанами нравится это нежное, пока еще немного незнакомое чувство обладания и принадлежности. После завтрака Нэцуми все еще немного смущенно целует его в губы, на которых остался абрикосовый джем, и снова уходит наверх, чтобы привести себя в порядок. Нанами с трудом сдерживает желание расхохотаться громко, немного по-детски, зато наконец-то счастливо. Нанами в кои-то веки по-настоящему счастлив. Он счастлив, и ему кажется, что он готов свернуть горы ради того, чтобы сохранить это хрупкое, долгожданное счастье навсегда… Нанами выходит на крыльцо своего домика и глубоко вдыхает свежий, но уже немного знойный воздух. Он вспоминает, что на днях хотел наконец заняться поиском тура в Малайзию. Что ж, судя по всему, теперь нужно будет покупать билеты на двоих. Нанами этому искренне рад. Пока он ждет возвращения Нэцуми из спальни, переизбыток качественного сна впервые за долгое время в совокупности с горячим летним солнцем берет свое, и Нанами, разморенный и умиротворенный, засыпает, отчего-то ощущая легкую одышку и то, как поднявшееся в зенит солнце начинает жечь его лицо. Ему лень подниматься и менять такое удобное положение. Спустя какое-то время Нанами медленно открывает глаза. Голова кружится, неприятно пульсирует в каждой ее окружности, а весь левый бок нещадно жжёт. Похоже, он все-таки схватил солнечный ожог с тепловым ударом в придачу, пока спал прямо на крыльце под палящим солнцем. Это даже забавно. Все-таки стоило получше и побольше наносить SPF-крем на свое чувствительное к ультрафиолету тело. Шевелиться совсем не хочется. Судя по ощущениям, полуденное солнце укусило его так щедро и полюбовно, что спалило всю кожу и обглодало своими жадными лучами его мышцы и нервные окончания, добравшись даже до костей. Помимо усталости и вопреки своему упрямству, Нанами все же чувствует боль. Похоже, обычными средствами от ожогов дело не обойдётся, а вызывать скорую нет желания — совсем не хочется поднимать лишний шум, снова доставлять незнакомым людям неудобства и, что хуже, заставлять Нэцуми переживать. Нанами пока не может здраво оценить степень своих ожогов, но наверняка там все не так уж и страшно — Нанами самонадеянно думает, что он бывал в пекле похуже. Нанами наконец с трудом поворачивает голову влево, на секунду прикрыв глаза (хотя почему-то видит из них только правый) от резкой жгучей боли в шее, и только сейчас понимает, что он почему-то в метро. Это странно, потому что он не помнил, чтобы собирался возвращаться в город на электричке. Еще более странным Нанами кажется разящий запах железа и чего-то органического, но обернуться назад и увидеть источник этой вони у него по какой-то причине тоже нет сил. Нанами преодолевает еще один, последний жалящий укус боли в шее и кое-как находит плывущим взглядом одну из металлических табличек на стене. Нанами прищуривает все еще один зрячий глаз, чтобы разглядеть свое отражение, и на пару долгих секунд перестаёт дышать. Солнце действительно хорошенько подпалило его до такой степени, что выжгло ему левый глаз вместе с остальной левой половиной тела. Нанами никогда не думал, что солнце может быть таким жестоким. Нэцуми наверняка больше не захочет смотреть на него, не то чтобы прикасаться к нему снова. Это досадно, даже обидно. Очень обидно… Нанами все еще кажется, что он до сих пор спит и как бы видит сон во сне, потому что с ним никоим образом не могло по-настоящему произойти то, что он наблюдал сейчас в смутном отражении металлической таблички с названием станции токийского метрополитена. Нанами с трудом пытается вспомнить, что он планировал выполнить в последнее время в соответствии со своим дежурным чек-листом, но он не помнит практически ничего. Кажется, ему звонил Годжо? Возможно. Предлагал ли он что-то? Нанами понятия не имеет. Наверняка, если Годжо-сан что-то и предложил ему, то, вероятно, получил отказ, ведь Нанами был в отпуске, в ласковых объятиях своей давней мечты и симпатичной ему девушки, а не в метро Токио посреди грязи и запаха железа. Он точно это помнит, он точно был там — в той фантазии, а не здесь! В фантазии… Сознание Нанами наконец перестаёт вопить и медленно замолкает, подключая здравый смысл и реальное восприятие вещей, отключая блок, стоящий перед суровым вратами реальности. Нанами не был в отпуске. Он не приглашал Нэцуми на свидание, не спал с ней, и, черт, он на самом деле даже понятия не имеет, как зовут ту девушку из кофейни на углу! «Нэцуми» — это просто осколок его масштабной, грандиозной фантазии… Теперь Нанами это понимает с болезненной ясностью. Нанами не покупал билеты в Малайзию на месяц вперед, у него нет маленького уютного домика в пригороде Токио, и ожог он получил точно не от солнца… Нанами делает еще одно усилие, чтобы развернуть корпус и окончательно убедиться в реальности происходящих с ним событий. Едким запахом железа, которым смердит вся станция, обладает не только металл, Нанами знает это. Так пахнет кровь. Особенно та, что извергается из поверженных проклятий… Нанами стоит вполоборота, колоссальными усилиями вынуждая себя держаться на ногах, и его потухший, но все еще целый глаз скользит обреченным взглядом по изуродованным ляпистым лоскутам липкой вонючей плоти изгнанных им проклятий разных уровней. Во взгляде Нанами — именно обреченность, потому что он вынужден признать, что проиграл, и на этот раз уже фатально. Продолжительность его жизни не в годах, а, по ощущениям, в веках исчисляется количеством изрезанных уродливых тварей, чьи трупы выкладывают собой смердящую, кровавую, широкую дорогу смерти, которая прямо сейчас, в эту самую минуту, мягко ступает по мёртвым инфернальным тушам к смиренно замершему в ее ожидании Нанами. Нанами вздрагивает, когда из-за поворота шахты вместо Смерти на пороге этой кровавой дороги появляется Юджи. Мальчик дышит тяжело от продолжительного бега, паника в его глазах стремительно уступает место короткой вспышке радости от того, что он наконец нашёл сенсэя, но эта вспышка меркнет так же быстро, сменяясь чёрной бездной растерянности и страха. Итадори сразу же безошибочно понимает, что происходит с его сенсэем. Нанами прикладывает последнее в жизни усилие, чтобы посмотреть на своего ученика. Он чувствует странное чувство в глубине своего наполовину сожженного тела — как будто его вот-вот стошнит. Это чувство нарастает быстро, неумолимо, Нанами ощущает, как оно собирается в плотный растущий комок какой-то неизвестной субстанции и давит на внутренние кровоточащие стенки его туловища, распирая и без того поврежденные ребра. Губы Нанами сами собой расплываются в слабой, но искренней, доброй улыбке, глядя на застывшее в непонятной гримасе лицо Юджи. Осталось всего пара секунд, и тогда это произойдёт — Нанами наконец вырвет, давление внутри черепа снизится, ему станет лучше, и все будет хорошо. Не для бедного Юджи, конечно, но, может, хотя бы для самого не менее бедного Нанами. — Итадори… Чужое имя срывается с запекшихся губ практически шепотом, но мальчик слышит и во все глаза таращится на сенсэя, боясь вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть этот миг возможного спасения. Но Нанами все еще чувствует распирающее его изнутри нечто и понимает, что сейчас наконец наступит спасательный эмезис — полное и долгожданное извержение жизни из его искалеченного уродливого тела. Господи, поскорее бы… Губы Нанами открываются в последний раз, он чувствует, как проклятая тяжесть наполняет его грудь и уже подползает к горлу, и он на последнем издыхании шепчет, не отрываясь глядя в ошалевшие глаза Юджи: — Дальше ты сам. Сердце Нанами, его легкие, почки и другие органы вместе с костями лопаются с влажным хлопком, падая на пол с противными чавкающими звуками. Юджи кажется, что с его собственным сердцем ровно в этот же миг произошло то же самое.