Между любовью и виной (Версия-постканон)

В ночном безмолвии, нарушаемом шелестом загадочных лесов нового мира, Джем сидит возле окна, при лунном луче перебирая лекарственные травы. Беспокойство снедает её душу: запасы скоро иссякнут, а Джелу нуждается в постоянном уходе. Джем тревожно оставлять его в одиночестве, пусть и на короткое время, – но целительные растения необходимы для излечения его ран. Небо матово светлеет за глухими туманными облаками. Решившись, Джем укутывается плащом и бесшумно подходит к Джелу, лежащему на простой постели. Его лицо белее алебастра кажется почти призрачным в предутреннем полумраке. Джем опускается на колени, чтобы тихо коснуться его руки, но Джелу вдруг вздрагивает во сне и пробуждается раньше. – Джелу-сама, – шепчет Джем мягко, стараясь не взволновать его сильнее. – У нас заканчиваются целебные травы. Я должна ненадолго отправиться в лес и собрать свежие, пока солнце не успело озарить их. Джелу поднимает на неё взгляд, наполненный невысказанной мукой. – Джем-сан, прошу, будьте осторожны, – его глаза обсидианово черны, как отражение самой боли. – Если бы только я мог сопровождать Вас... – Я уже хорошо знаю места, где цветут нужные травы, – ласково заверяет его Джем. – К рассвету я непременно вернусь. Пожалуйста, отдыхайте, Джелу-сама. Она заботливо поправляет его одеяло и склоняется к нему, на прощание с безмерной нежностью целуя в горячий лоб. У Джелу замирает сердце; он лишь чуть заметно кивает, не смея дотронуться, ответить на её тепло, сознавая, что не достоин её доброты и утешения. Беря плетёную корзинку, Джем покидает их скромное убежище, и в томительном ожидании веки Джелу смежаются тягостным жаром. Ему снова является образ сияющего Клинка Армагеддона, он крепко сжимает его золотую рукоять в вихре рокового сражения. Даже во сне Джелу не способен остановиться, ведомый безумной силой, что не щадит никого. Его движения грациозны, но каждый взмах мечом – как смертоносный танец, приближающий мир к краю пропасти. Внезапное удушье обрывает его видение, словно кошмар соединяется с явью. Сердце бьётся пленённой птицей, Джелу тщетно пытается вдохнуть, с трудом различая над собой исступлённые лица людей, окруживших его. – Жалкое чудовище, – с отвращением шипит один из них, сдавливая его горло. Джелу инстинктивно сопротивляется, но он изранен и истощён, его тело, прежде стремительное и гибкое, отзывается слепящими вспышками боли. Чудом оттеснив чужую хватку, он судорожно глотает воздух, будто выбравшись из бурных вод. – Тварь! – тяжёлая пощёчина, как клеймо, обжигает его резким всполохом. – Ты заплатишь нам за всё! От удара голова Джелу откидывается в сторону, и он проваливается в ледяной омут осознания, ощущая на разбитых губах привкус собственной крови. Перед ним стоят те, кого он лишил самого дорогого. – Ты отнял наших родных, наши дома! – напавший ещё неистовее смыкает грубые пальцы на его горле. – Тебе нет прощения! – Твоё место в аду! – вторят другие. – Демон! Убийца! Они осыпают его проклятиями, впиваются в его запястья, как хищные звери в свою добычу. Взор Джелу меркнет, он задыхается, возгласы толпы вонзаются в его душу, точно отравленные кинжалы. Вина, не отпускавшая ни на мгновение, терзает глубже ожесточённых рук. Он понимает, что искупление придёт к нему лишь через смерть. В этот миг страх, не за себя, но за Джем, за её чувства поднимается в нём. Она не позволила ему погибнуть, когда он, едва живой, молил оставить его на руинах их мира, который он ввергнул в пламя. Неустанно и терпеливо Джем выхаживала его, вновь и вновь убеждая, что её любовь не угасла. Если он умрёт здесь и сейчас, это разобьёт ей сердце. Из последних сил Джелу старается высвободиться, удержаться на грани сознания. Но... не будет ли Джем легче без него? Без демона, что принёс столько горя. Она уже пережила так много, она заслуживает лучшего, что он не может ей дать... Его мысли спутываются, страдание затмевает разум. Джелу кажется, что огонь настигает его, разливаясь в груди, в незаживших ранах, пылая на губах; горло горит, словно оно прижжено раскалённым железом. Тьма обволакивает его, увлекает в бездну, где в вечной ночи растворятся и боль, и память. – Прочь! Прижимая к себе корзинку, полную лечебных трав, Джем появляется в первых лучах рассвета, будто ангел-хранитель, спустившийся с небес. С той же непреклонностью, что некогда вела её в бой против некромантов, она провозглашает заклинание и не колеблясь обрушивает свою магию на напавших, вынуждая их отпрянуть. Джелу падает на постель, содрогаясь в мучительном кашле; Джем мгновенно оказывается рядом, заслоняя собой, готовая защищать, чего бы это ни стоило. – Прочь отсюда! – восклицает она снова, и её ясный голос звенит сталью. – Никто не смеет судить его! В ореоле восходящего солнца волосы Джем блистают ослепительным золотом; её глаза, как ярчайшие звёзды, светятся такой яростью, которую никто бы не ожидал увидеть у столь кроткой души. Сокрушённые гневом могущественной волшебницы, люди отступают и обращаются в бегство. Удостоверясь, что угроза миновала, Джем бросается к Джелу, в отчаянии едва не выронив драгоценные травы: – Джелу-сама, простите меня за то, что я оставила Вас одного! Джелу дрожит всем телом, кашель сотрясает его, как острые осколки льда. Холодея, Джем замечает тёмные следы душивших рук на его белоснежной коже, кровь, обагрившую его белые губы. Но искра надежды вспыхивает в её сердце, когда Джелу начинает дышать, хотя тяжело и прерывисто. – Прошу Вас, Джелу-сама, держитесь, – умоляет Джем, поспешно и внимательно осматривая его растревоженные раны. – С Вами всё будет хорошо, я обещаю. Джелу медленно открывает затуманенные глаза, вглядываясь в её лицо сквозь завесу боли. Он пытается что-то сказать, но только хриплый стон вырывается у него. Джем невесомо гладит его по волосам, отводит с его лба влажную прядку, ощутив с волнением, что его жар усилился. – Пожалуйста, потерпите немного, Джелу-сама, – она плавно укладывает его головой на подушку. – Сейчас я приготовлю отвар из трав, и скоро Вам станет лучше. Не теряя ни секунды, Джем подхватывает свою корзинку, умело выбирая нужные соцветия и корни. Она тщательно очищает и промывает их; вместе с каплями родниковой воды льются её тихие молитвы и ей одной ведомые заклинания. Слёзы мерцают на её побледневших щеках, но Джем действует сосредоточенно и искусно, и в её изящных ладонях каждый росток источает волшебство, предвещая облегчение и исцеление. Всё ещё в полузабытьи Джелу чувствует, как Джем осторожно приподнимает его голову, поднося небольшую чашу с ароматным отваром: – Джелу-сама, прошу, попейте. Она нежно поддерживает его, помогая сделать несколько глотков; травное питьё омывает его горло, унимая, убаюкивая жгучую боль. Шёлковым платком, смоченным в настое лесных листьев, Джем трепетно стирает кровь с его губ, точно надеясь изгладить и само воспоминание о нападении. Пелена, застилавшая Джелу сознание, постепенно тает, его дыхание чуть выравнивается. Но крики ненависти эхом отдаются в его сердце, и очарованным травам не дано развеять мглу, в которую погружена его душа. – Джем-сан, – наконец удаётся ему едва слышно вымолвить. – Пожалуйста... Вы не должны больше тратить на меня Ваши силы. Эти люди были правы... Я заслуживаю смерти. Джем невольно вздрагивает при его словах, будто от порыва зимнего ветра, и её лучистые глаза на мгновение тускнеют, но она не перестаёт с заботой ухаживать за его ранами. – Нет, Джелу-сама, – её голос, хрустальный, словно заря, исполнен незыблемой веры. – Вы не виновны в том, что произошло, и никто не вправе отнять Вашу жизнь. Люди ослеплены горем, они не видят истины... Вина лежит на тех, кто создал Клинок Армагеддона и обрёк наш мир на разрушение. Вы желали уберечь всех нас... Джелу слабо качает головой, его длинные волосы струятся по постели, такие же огненные, как пламя, опалившее его душу. – Вы слишком добры ко мне, Джем-сан… – выдыхает он с болью. – Истина в том, что когда враги пали, я мог бы уничтожить и Клинок... Но я оставил его для себя... после того сна. Зная, сколь нелегко для Джелу довериться, Джем не сводит с него обеспокоенного взора, тревожась о его хрупком состоянии. Но она не осмеливается прервать его откровение, боясь, что в своей скорби он вновь замкнётся в себе. – Сон... показал мне будущее, – Джелу опускает ресницы, будто отгораживаясь от отблеска обманчивой мечты, много ночей назад околдовавшей его. – Славу, правление всеми землями... Мир и порядок, что я принесу... если Клинок Армагеддона будет принадлежать мне. И... я не понимаю сейчас, чего пожелал в действительности. Он умолкает, ожидая её осуждения, но Джем только мягче накладывает на его плечо целительную мазь из измельчённых трав. – Ваши помыслы всегда были чисты, Джелу-сама, – начинает она убеждённо. – Вы боролись не за славу, а за благо нашего народа и наших земель... Глаза Джелу широко распахиваются, бездонные, как непроницаемые пропасти, устремляясь в пустоту, полную призраков прошлого. Его шёпот кажется шорохом мёртвой листвы: – Однажды я уже погубил невинных, думая, что совершаю благое дело... Дрогнувшей рукой Джем расправляет отрез белой ткани, отчётливо вспоминая, каким она встретила Джелу впервые, – немногословным, стойким, но с той же тенью боли во взгляде, что лишь углубилась со временем. Ночные кошмары, так похожие на её собственные, неотступно преследовали его, с удвоенной решимостью он бросался в пыл сражений, искупая непоправимое. Точно прося прощения за то, что затронула давнюю рану, Джем бережно перевязывает его плечо: – Джелу-сама, Вы не могли знать... Никто не предполагал, что те задания обернутся вероломным планом нашего врага. – На этот раз я знал... – голос Джелу звучит отстранённо и глухо, словно он выносит себе приговор. – Незадолго перед тем, как мне вверили Клинок Армагеддона, предсказательница говорила о великом зле в моей судьбе, хотя и не видела ясно, исходит оно извне или изнутри. Но я нашёл ответ... – его лицо искажается нестерпимой горечью. – Я не внимал предостережениям. В битве я скрестил Клинок Армагеддона с Мечом Мороза, зная, к чему это приведёт... Я сам, своими руками оборвал тысячи жизней, и нет врагов, чтобы возложить на них вину. Только я... Джем прикусывает губу, подавляя судорожный вздох; в её памяти поднимаются ужасные картины катастрофы, которую не сумели отвести ни мольбы, ни молитвы. Но в темнейший час небеса, навеки погасившие звёзды их родного мира, пробудили от мрака Джелу, и Джем не может сдаться. Касаясь почти неощутимо, она принимается смазывать целебным бальзамом его запястье, истерзанное нападавшими. – Вы не были собой в тот миг, Джелу-сама, – её слова горячи и искренни. – Нечестивый артефакт воспользовался Вашими благородными намерениями и завладел Вашим разумом, направил на путь, что Вы не избрали бы по своей воле... Помните ли Вы наши беседы бессонными ночами? Мы утешали друг друга в утратах, делились тревогами и надеждами. Я знаю, как Вы любили наши земли, как Ваша душа страдала о погибших... Вы делали всё ради защиты наших людей и нашего мира. Зло, постигшее нас, пришло не из Вашего сердца, а извне. Нельзя изменить минувшего, но теперь, когда Клинка Армагеддона не существует, Вы освобождены для нового начала... Преданность Джем, не ведающая границ, пронизывает Джелу острее меча. Он едва не отстраняется в страхе осквернить её своим прикосновением, дрожь пробегает по его руке, лежащей на её тёплой ладони. – Почему, Джем-сан?.. – его совершенно чёрный взор тонет в её лазурном, как в зеркале бескрайнего неба, недостижимого и запретного. – Почему Вы по-прежнему доверяете мне после случившегося? Что, если Клинок Армагеддона лишь раскрыл мою настоящую суть? Мою гордость, мою жажду власти и силы... – Джелу-сама... – с терпением и осторожностью Джем обёртывает повязкой его запястье, будто лелея трепещущий цветок. – С той минуты, как я нашла Вас без чувств на месте битвы, и сознание возвратилось к Вам, в Ваших глазах я вновь вижу отражение светлой души, которую полюбила. Я не могу усомниться в Вас... Ваше глубочайшее раскаяние, Ваша готовность отдать собственную жизнь уже свидетельствуют о Вашей истинной чистоте. Но Вы не должны искупать ценой Вашей гибели деяния, совершённые не Вами, а захватившей Вас тьмой. Ваше сердце способно подарить добро земле, где мы оказались... – в её серебряном голосе крепнет решимость. – Вы заслуживаете прощения, Джелу-сама. Вы заслуживаете жить, и я не допущу больше, чтобы Вам причинили вред. Я не позволю смерти забрать Вас. – Нет... – слабые пальцы Джелу сжимаются на краю одеяла, эфемерно белые, как лёд под весенними лучами. – У меня нет права на Вашу защиту, Джем-сан. Я был обязан рассказать Вам раньше... Стыд разрастается в его груди давящим камнем, и он зажмуривается под его тяжестью, проклиная себя за новый удар, что нанесёт ей. – Во сне о будущем... я видел девушку. С глазами цвета изумрудов... и волосами, словно сталь. Так странно, но само её присутствие наполняло меня силой... и покоем. Покоем, какого я не испытывал прежде. Я... обращался к ней мыслями все дни, пока Клинок Армагеддона пребывал в моих руках. Не знаю, существует ли она в действительности... но я чувствую, что нарушил верность Вам, Джем-сан. Я... предал Вас душой... Воздух опять кажется ему застывающим, вязким, точно рвётся единственная нить, ещё хранившая его над бездной, – бесценная нить понимания и доверия, которую они соткали вдвоём, сражаясь не с внешними врагами, но с демонами ночи, порождёнными болью настоящего и грузом прошлого. Тогда для него, сироты, взращённого в битвах, Джем стала ближе, чем союзницей, – первой, дотронувшейся до его сердца светом и нежностью, с кем рядом он ощутил себя не воином, не лидером, а просто собой. Под их звёздным небосводом, что он обратил в пепел... – Вы не предавали меня, Джелу-сама. Медленно и мягко Джем проводит ладонью по его шелковистым прядям, словно лаская пламенные волны. – Ваша душа томилась в плену... Как и сон, пришедший к Вам, девушка могла быть видением, посланным Клинком Армагеддона, чтобы зачаровать и удерживать Вас под его властью. Образом того спокойствия, в котором Вы нуждались среди бесчисленных сражений... Если же встреча с ней явлена Вам судьбой, уготована будущим... я приму любой Ваш выбор, Джелу-сама. Ваше сердце принадлежит только Вам, и я не смею присваивать его. Я молюсь лишь, чтобы оно продолжало биться... и однажды обрело счастье. Её лёгкое прикосновение, её смиренный ответ овевают Джелу, будто утренний ветерок, колышущий полевые травы. Он смотрит на Джем с изумлением, не находя и тени укора в её небесных глазах, сияющих теплом, – непреложным, как источник, не иссякший вопреки его грехам. – Джем-сан... – вдруг шепчет он с отчаянной искренностью, не опуская своего глубокого, точно омут, взгляда. – Я больше не достоин произносить этого... но я люблю Вас. Сильнее, чем умею выразить. Я... не хочу будущего ни с кем другим... Он едва переводит дыхание, сознавая, сколь дерзостна и кощунственна его исповедь. Но Джем, плавно склонившись, приникает к нему, как к самому родному, словно желая сокрыть его от зла всех миров. – Вы достойны... – не тревожа его ран, её тихие объятия окутывают его, будто ангельские крылья. – Я тоже люблю Вас, Джелу-сама. И никогда, никогда не откажусь от Вас. Согреваемый кольцом её тонких рук, Джелу чувствует, как неумолимо тают стены, которые он воздвигал вокруг себя, пытаясь оградить Джем от мрака. Кончиками пальцев, точно боясь оскорбить святыню, он робко находит золотую россыпь её локонов. Его душа рвётся на части при мысли, что девушка, сверкающая ярче солнца, даровала сердце ему, запятнанному огнём и кровью. Он должен отстраниться, отступить в тень своего креста... но не помня себя замирает, прильнув щекой к хрупкому плечу Джем. – Я устал... Я так устал, Джем-сан... – будто со стороны он слышит собственный голос, дрожащий, подобно сухой ветви под гнётом снега. – Кошмары вернулись ко мне... Каждую ночь... я убиваю всё, чем мы дорожили, за что мы сражались... Сегодня, когда люди схватили меня... мне было больно. Иначе, чем в битвах. Я не смог себя защитить... и это казалось справедливым... Невольно он прячет лицо в дымке её воздушного платья, словно настигнутый осознанием перенесённой муки. – Я преумножил и Ваши страдания... Даже сейчас, в то время как Вы заботились обо мне... я ранил Вас словами. Простите меня, Джем-сан... Слёзы собираются на ресницах Джем, горькие, точно капли осеннего дождя, но она таит их от Джелу, стремясь остаться ему крепкой опорой. – Я благодарю Вас, Джелу-сама... Вы не ранили меня, но доверили мне Ваше сердце. И на нём нет вины, – повторяет она, будто заклинание, покрывая поцелуями его волосы. – Вы ни на миг не заслуживаете боли... Никто не тронет Вас впредь, клянусь. Я буду бороться, оберегать Вас, сколько бы ни понадобилось. Вы поправитесь, восстановите силы... и вместе мы найдём дорогу к свету. Я обещаю. Её обет полон такой беззаветностью, что Джелу впервые за эти чёрные недели ощущает чуть различимый проблеск, о котором не осмеливался помыслить. Сомнение... или надежда? Возможно, Джем, чистой и чуткой, дано видеть больше, чем он сам способен разглядеть за чередой своих роковых ошибок, за ненавистью к себе? Неужели его душа действительно не потеряна, не поглощена тьмой? И путь искупления не запечатан для него... В безмолвном ответе Джем касается губами его виска, словно ласковый луч, рассеивающий густой туман. Оба они замечают, что жар, не отпускавший Джелу долгие дни, начал спадать, наконец сдавшись магии трав, – или излившись с накопленной болью. – Пожалуйста, попробуйте немного отдохнуть, Джелу-сама, – мягко просит Джем, чувствуя, как он утомлён. – Я присмотрю за Вами, и Вы не будете одиноки во сне. Если Вы позволите, я возьму Вас за руку. Не сразу собираясь с духом, ещё страшась повредить ей, Джелу нерешительно тянется навстречу её маленькой ладони. Но сквозь острые шипы вины, укоренившейся в его душе, распускаются лепестки трепетной благодарности, точно жизнь, почти утраченная, пробудилась в нём. – Джем-сан... – он медленно переплетает свои дрогнувшие пальцы с её, будто осязая, стараясь заново постигнуть её любовь, её веру в него. – Спасибо Вам. За всё... Она осторожно оборачивает одеялом его плечи, окружая его безопасностью и уютом, каким только может. – Я рядом, Джелу-сама... Вдвоём мы справимся. Тишина их маленькой комнаты напоена утренним солнцем и отголоском травного аромата. Внимательно прислушиваясь к дыханию Джелу, теперь более ровному и глубокому, Джем в мыслях горячо молит небеса о милости к его измученной душе, об исцелении его зримых и незримых ран. Джелу чувствует между явью и сном, как она бережно обнимает его руку обеими своими, словно поддерживая заронившийся росток надежды, вселяя убеждённость, что ему удастся совершить добро. На мгновение он забывается настоящим, растворяясь в тепле её присутствия. Если кошмары снова охватят его, нежность Джем невидимо пребудет с ним, – понимание этого приносит ему утешение. Он вдруг осознаёт, что последняя звезда их родного мира, такая светлая, столь сильная, не переставала сиять ему даже в то время, как он сам отвергал себя. И в своём сердце он клянётся, что больше никогда её не покинет. 06–11.2024