Defile of innocence. Часть 2
14 ноября 2024, 20:41Первым, что я увидел, когда очнулся, был свет. Яркий белый свет. На него неприятно смотреть, он почти физически режет глаза.
Первым, что я услышал, был смех. Глухой, в отдалении, как через толщу воды.
Надо мной склонилось чьё-то лицо. Оно не чёткое, размывается в контурах, как в тумане.
– Эй, ты там живой? – говорит это лицо. Его обладатель трясёт меня за плечо, но чтобы это понять уходит несколько секунд – я не ощущаю тела. Его голос такой же, как и тот смех, – глухой и в отдалении, но его обладатель близко.
Что произошло? Ничего не помню. Начинает болеть голова. Глаза расфокусированно обегают пространство. На фоне какие-то люди. Кто это? Вроде я их знаю, но не уверен. Где я вообще?
К горлу подкатывает тошнота, и я сворачиваюсь на бок, свешиваясь с кровати. От резкого движения стала кружиться голова. Меня рвёт кислотой до тех пор, пока желудок не опустел в конец, а дальше идут только спазмы, от которых и сам желудок готов вывернуться вслед за содержимым на пол. Как же хреново.
– Тише, тише, – мужчина хлопает меня по плечу.
Падаю обратно, когда приступтошноты проходит. Всё болит и тяжело дышать.
Очень медленно возвращается осознание.Я лежу на кровати в комнате, где меня запер отец. Уже не плохо. Люди, что начали подходить и толпиться рядом, выглядят всё более знакомо, но это знание всё ещё ускользает. Кажется, что от них нужно держаться подальше. Они что-то сделали, но я не помню что. Голова болит всё сильнее, будто её обо что-то приложили. Приложили… Точно.
– Эй, ты как? – тем временем спрашивает мужчина.
Какой глупый вопрос. Как я могу ещё быть? Да упади я с икрана на полной скорости, и то целее был бы. Вашими стараниями.
Со стоном на непослушных руках пытаюсь отползти, – тело ещё не слушается, – но я не могу оставаться с ними так близко.
– Куда собрался? Лежи. Тебе сейчас лучше не двигаться, – говорит сероглазый, одной рукой прижимая меня к кровати.
– Lyonu, – выдыхая еле внятный рык, я ослабевшими руками пытаюсь скинуть с груди его руку.
– Что?
– Lyonu. Amhi la.
– Что ты там мелешь? Если хочешь что-то сказать, говори по-английски. Я не понимаю это ваше курлыканье, – отвечает он под согласные смешки своих товарищей.
– Аккусти, – всё так же невнятно шепчу я.
– Что? Отпустить? Вот так бы сразу и сказал. А то всё бормочешь что-то, хрен поймёшь. Хотя тебя и так хрен поймёшь.
Он убирает руку, но не сразу, как-то нехотя, и делает глоток из банки.
Очень медленно из-за дикой слабости отползаю к стене и принимаю мало-мальски сидячее положение. Было бы неплохо вообще куда-нибудь свалить, подальше от этих уродов. Но сейчас и так пойдёт.
Итак, что мы имеем: я живой. Уже неплохо. Я очень устал, ужасно хочу пить, и нещадно болит избитое тело, начавшее покрываться новыми гематомами. Больно дышать. Челюсть будто смещена, по крайней мере рот закрыть не получается. Выбили, что ли? Всё это хреново, но терпимо. Людей стало меньше, да и рекомбинанта не видно, но ушли не все – значит, эти не наигрались ещё. А это уже плохо. Если они ждали, когда я очнусь, чтобы продолжить избиение, то теперь мне точно крышка – в таком состоянии я не смогу даже пытаться как-то защититься, оно и до этого не особо получалось. Прощайте, любимый лес и дорогая семья, буду по вам скучать.
Отставляя банку в сторону, сероглазый тянется ко мне: «Да не бойся. У тебя челюсть выбита. Дай вправлю» – и с видом и мастерством взаправдовского врача одной рукой берёт меня за голову сбоку, а другой – аккуратно за челюсть, засовывая палец в рот и надавливая им поверх зубов и губы. И резко дёргает в сторону.
Иглами проносится сильная боль. Я хватаюсь за лицо и стону. Благо она проходит быстрее, чем я ожидал. Но чёрт, как же это было больно. Хотя у всего есть свои плюсы – я теперь могу закрыть рот.
– Ну так что, теперь выпьешь? – спрашивает сероглазый, отодвигаясь. Опять с этой своей кривой ухмылкой на изрядно раскрасневшейся роже. Врезать бы ему хорошенько, но на это нет сил. Даже не надейся, что за вправленную челюсть я к тебе потеплею.
– Да пошёл ты.
– Не огрызайся. Я тебе помог. И вообще, тебе что, мало было?
Тоже мне помог. Лишь исправил то, что сам и сделал.
– Глазки мне тут не закатывай. С отцом себя так вести будешь, – говорит он, наклоняясь куда-то к полу. И выпрямляется с очередной банкой в руке. Сколько ж они этой отравы с собой притащили?
– Давай, пей, – и протягивает мне бутылку, скалясь ещё шире.
– Зачем?
– Что зачем? – удивляется он.
– Всё это. Зачем вы это делаете? Я не виноват, что вас за мной послали, – и тише добавляю: – И что вы настолько тупы, что умудрились покалечиться.
– Я смотрю, кто-то нарывается, – усмехается он. – Всё-таки мало было. Ну, мы это сейчас исправим. Иди сюда.
Откидывая банку куда-то в сторону, он тянет ко мне руки и, не обращая внимания на мои слабые попытки отбиться, хватает за волосы и плечо, тянет на себя. Для ускорения процесса стаскивать меня с кровати ему стали помогать ухмыляющиеся солдаты. Я рычу и из последних сил пытаюсь оттолкнуть их. Но мои жалкие сопротивления их только веселят сильнее.
Стащив на пол моё обессиленное тело, кто-то снова хватает за плечи, прижимая к себе и держа в вертикальном положении, а сероглазый ублюдок начинает наносить новые удары в живот и по лицу. От каждого удара сгибает, ноги подкашиваются и трясет от напряжения. В конце я уже не могу стоять и безвольно обвисаю в руках держащего человека. Опять.
Мужчина поднимает мне голову. И снова за волосы. Вот что за привычка такая? Такими темпами все дреды поотрывает к чертям.
– Сказать тебе, зачем всё это? Потому что ты и твой синезадый папаша меня бесите! Оба никчёмные уроды, а возомнили о себе невесть что! – кричит он мне в лицо. И, оборачиваясь, обращается к наблюдающему солдату: «Подай-ка», указывая на стеклянную бутылку с янтарной жидкостью.
– Пей, сука! – рычит он, когда бутылка оказывается у него в руках, вливая её содержимое в мой приоткрытый рот.
Обжигающий напиток с ужасным вкусом полился в уже пострадавшую от кислоты гортань, раздирая её сильнее, на глаза навернулись слёзы от большого количества едкого спирта.Это отрезвило и отчасти вернуло силы на сопротивления. Но из-за того, что я начал дёргаться, эта отрава попала в лёгкие, я закашлялся и начал задыхаться, содрогаясь обессиленным телом. Жидкость потекла по щекам и подбородку, обжигая разбитые губы, всё ниже и ниже: по шее, груди и животу, впитываясь в тэун.
Когда бутылка опустела, меня наконец-то отпустили, кинув на пол. На нём я отплевываюсь и откашливаюсь, пытаясь нормально вздохнуть.
Какая всё-таки гадость, уж лучше кислоты глотнуть, чем это. Если я правильно понимаю, то это явно что-то высокоградусное, и насколько я помню, отец говорил, что такое в больших количествах пить нельзя, тем более мне. А этот ублюдок влил в меня целую бутылку. Желудок сводит от спирта и меня снова рвёт. Лишь бы не сдохнуть теперь от этой отравы.
Наблюдающие за моими мучениями солдаты ржут.
– Что, сука, не нравится? – кто-то бьет берцем по рёбрам. Меня скручивает от удара, и я падаю с еле держащих рук лицом в растёкшуюся лужицу.
Зашибись, теперь не только я весь в этой дряни, но ещё и дреды, отмывай их потом.
– Какой же ты жалкий. Это даже скучно, – говорит этот человек и снова бьёт.
Пока я прихожу в себя, пытаясь отдышаться от увесистых пинков и горящего горла, они, посмеиваясь и прожигая на мне дыры взглядами, обсуждают, что со мной делать дальше. Уроды. Из-за гула крови в ушах их разговор плохо слышен, до меня долетают лишь обрывки.
«Что бы с ним ещё сделать, чтоб малец точно понял, в каком положении оказался?», «Упёртый. На роже живого места нет, а спесь так и не выбилась», «Хм. Довольно симпатичный, если приглядеться. Был. Хах! Явно в мать пошёл, а не в урода-папашу».
Да что ещё можно придумать? Я и так понял, в каком положении оказался, и что на этом не отделаюсь. Неужели они действительно ждут, что я буду молить их остановиться? Спешу и падаю, ага.
Главный псих в обсуждении не участвует и лишь задумчиво, как-то уж очень странно на меня смотрит. Изучающе. С предвкушением. Каким-то голодным взглядом, как на кусок свежеприготовленного ароматного мяса, в который так приятно впиться зубами.
Вот чё он так уставился? Что он собирается делать, так на меня смотря? Избить до потери человеческого вида? Так на мне и так живого места уже нет, как отметили его сослуживцы.
Не по себе мне от такого взгляда, и я пытаюсь отползти от них. Это сложно – сил почти нет. Голова стала плыть сильнее и становится жарко. Видимо, эта обжигающая гадость успела впитаться в кровь.
– Хм. А как насчёт по-другому поразвлечься? Что думаете? – отвлекаясь от рассматривания моего избитого тела, с ухмылкой, не предвещающей ничего хорошего, обращается сероглазый к товарищам и делает какой-то жест рукой.
Некоторые, растёкшись в таких же опасных ухмылках, сразу соглашаются, другие же кривятся с «не, я по девочкам» на разный лад. Кто-то молчит, с задумчивостью на рожах рассматривая меня. Часть из них соглашается, часть брезгливо отказывается. По итогу согласных больше, человек шесть.
Но о чём это они? Что они собираются делать, раз у них такой "сложный" выбор? И при чём тут девчонки? Как же болит голова, ничего не понимаю. Но понимаю одно: даже шестеро способны отмудохать так, что я никогда не выйду отсюда живым.
– Снимай свою тряпку, – говорит мне сероглазый.
Что? А это ещё зачем?
– Снимай по-хорошему, а то хуже будет.
Я пытаюсь отползти ещё дальше. Да зачем это? Что происходит?
– Хм. Значит, хочешь по-плохому. Ну, хорошо.
Он подходит и рывком поднимает меня на ноги. От этого действия голова стала кружится ещё сильнее и снова начало тошнить.
– Пусти! Не трогай меня! – кричу я в попытках вырваться, уже не скоординированных и слабых, но не менее отчаянных, и постоянно норовлю упасть – сказывается влитый алкоголь и сотрясение, которое я точно заработал после того, как они меня избили. Я знаю, какие повреждения можно получить, если хорошенько приложиться головой – в детстве Макс проводил мне ликбез по поводу травматизма, чтобы я аккуратнее вел себя в лесу.
Пара человек из желающих развлечься помогают ему дотащить меня до стола, который другие предварительно выдвинули почти на середину комнаты. Они прижимают меня животом к металлической поверхности, острый край которой больно врезается в бедренные кости, и скручивают руки за спиной.
– Ща получишь, сука! Так получишь, что месяц сидеть не сможешь! – угрожает кто-то мне в ухо, вжимая своим весом в стол.
Что они собираются делать? Тоже пороть, что ли? Чёрт! Нет уж, хватило уже! И что значит месяц сидеть не смогу? После отца я и так ещё ближайшие пару недель этого не смогу спокойно сделать.
Задница начинает превентивно болеть, подкрадывается затаенный страх, и я с новой силой дёргаюсь и пинаюсь, не желая сдаваться. Хоть это становится всё сложнее. А они продолжают смеяться, придавливая меня сильнее.
Одному из держащих, скорее всего, тому, кому мне получилось заехать по коленке, надоедают мои сопротивления, и он хватает за волосы на затылке и бьёт головой о стол. В глазах снова плывёт и темнеет, пропадает ориентация в пространстве, и я прекращаю дёргаться. Этих нескольких секунд, пока сознание не возвращается обратно, и я лежу обездвиженный, им хватает, чтобы снять тэун и сковать запястья лентами наручников.
– Жопа что надо! – даёт кто-то комментарий, шлепая по незажившей после порки ягодице. – Вы только посмотрите, у него даже задница гладкая! Как девчонка!
Видимо, чтобы посмотреть, остальные солдаты толпятся рядом. И просто смотреть им мало – они мнут и гладят мне задницу, цепляя грубыми руками корочки на шрамах от ремня. Обширные синяки, слившиеся между собой на весь зад, и так весьма болезненные, а сжимания чужих ладоней лишь усиливают эту боль.
И как же это мерзко и стыдно. Хоть На'ви и тактильные и прикосновения у нас в обиходе, но зад – это не та часть тела, которую можно трогать. Даже когда мне помогали раскрашивать себя, полоски на заднице я всегда рисовал сам.
А здесь люди, у которых вообще не принято лишний раз прикасаться друг к другу. И они без зазрений совести лапают меня по потаенными частями тела. Как же это омерзительно.
– Отвалите, уроды! Не трогайте меня! – кричу я им и предпринимаю попытку вырваться из их рук. Увы, безрезультатную.
А со спины доносится чей-то ржач:
– Как шлюшка задницей виляет! Что, невтерпёж уже? Подожди, милая, ща всё будет!
Они все смеются, словно этот урод сказал что-то забавное, и продолжают мять мне зад. Я же всё стараюсь оттолкнуть людей и вырваться из их рук.
– Кто первый? – спрашивает человек, не обращая внимания на мои потуги, и проводит пальцами по сфинктеру, с силой надавливает и вводит фалангу пальца внутрь.
Какого?! Да что происходит?!
– Pela'ang si nga?! Wrrzärìp, txanfwìngtu! 'Aku pun! – кричу я и дёргаюсь. – Да что вы делаете?! Отпустите меня!
– Что мы делаем? – с ухмылкой спрашивает сероглазый, оттягивая мне голову назад, заставляя прогнуться в спине, чтобы удобней было смотреть в моё лицо.
– Ууу! Так видок ещё лучше! – доносится восклицание сзади.
– Собираемся пустить тебя по кругу. Что же ещё? – продолжает он.
Что? Да что это значит?!
И, видя моё непонимание, очень нежно и заботливо, с улыбкой поясняет:
– Не понимаешь, да? Мы тебя трахнем по очереди. Выебим, как шлюху. Так понятней?
Что?! Нет, блядь, не понятней!
Но "спасибо", конечно, военным, жалуевшимся на жизнь и обсуждающим свои "похождения", я примерно помню, что значит «шлюха». Отец, правда, не сильно вникал в подробности, объясняя значения некоторых заинтересовавших меня слов, почёрпнутых из солдатских разговоров, но суть я уловил.
Но то есть шлюху? То есть трахнут? Вот так просто возьмут и трахнут? Нет… Нет-нет-нет-нет-нет! Этот урод шутит, да?! Не могут же они серьёзно это сделать?! Ведь это неправильно!
– Какой ты недогадливый, – продолжает мужчина, отпуская дреды. – Ну ничего, сейчас поймёшь. Главное, расслабься и не сдавливай сильно, себе же хуже сделаешь.
Да какой тут расслабиться!
– Rä'ä kom! Rä'ä fìkem si! Oeti 'ampi rä'ä! – кричу я, по новой начиная дёргаться и пинаться. Со связанными руками это уже не так активно получается, к тому же кто-то придавливает сверху, вжимая шею в стол. Мне очень страшно, а от невозможности вырваться подкатывает отчаяние.
– Смотрите, как завопил-то сразу, – веселится держащий человек, поглаживая мне задницу. – Ну так что, кто первый?
– Я, – доносится голос сероглазого. – Этот сучёныш меня в лесу чуть не убил, так что у меня прав больше, чем у вас.
И, обратно оттягивая мне голову, говорит им, но смотрит мне в лицо:
– Но сначала его надо растянуть. Не хочу ничего себе порвать. Да и какая радость трахать на сухую, – он хлопает меня по щеке и обращается уже ко мне: – Будь хорошим мальчиком и обойдёмся без боли.
И он засовывает пальцы мне в рот. Я их кусаю.
– Мелкий ублюдок! – он отдёргивает руку и пару раз прикладывает меня головой о стол.
– Э! Не отруби его, а то неинтересно будет! – как через толщу воды доносится негодование.
Пока я дезориентирован, он снова суёт мне пальцы в рот, смачивая их, и прикладывает их к анусу, смазывая его. Пальцы с нажимом проникают внутрь и начинают двигаться. Очень неприятное ощущение. Стыдно и больно. На этом моменте я уже потихоньку прихожу в себя и не в силах стерпеть подобного, начинаю шипеть сквозь зубы и дёргаться под руками другого человека, вдавливающего меня в стол.
– Ну как, малыш, нравится? – спрашивает сероглазый, трахая меня пальцами.
– Kehe! Rä'ä kom! Wrrzärìp, teylupil! – кричу я, дёргаясь сильнее, изгибаясь и изворачиваясь в попытках избавиться от его руки.
– Что, сучка, не нравится? – с нажимом спрашивает он, добавляя ещё один палец.
– Ааааа! – я взвыл от ощущения, будто мне разрывает анус. Это, блять, больно! Чертовски больно! – Арр! Aku' pun! Lonu, txanfwìngtu!
– Ты так покраснел. Всё таки нравится? – шепчет он мне на ухо, убирая набок дреды, заслонившие моё кривящееся лицо. – Ты такой горячий и влажный внутри. Что, не терпится ощутить меня в себе?
Наблюдающие люди смеются и подшучивают над моей болью и положением. А я всё кричу, прося меня отпустить, рычу и дёргаюсь. Но все попытки вырваться бесполезны.
Сероглазый резко вталкивает пальцы и достаёт их почти полностью, но только для того, чтобы так же грубо загнать их обратно. Он вертит рукой, меняет положение пальцев, входит глубже и глубже, расширяя узкий проход. Его ногти задевают чувствительную кожу, раня её.
Я всё дёргаюсь и кричу в моментах, когда получается вздохнуть, закусываю губы от боли. Тело содрогается от мелкой и частой дрожи. Ноги скользят по полу, но у меня не получается даже хотя бы его пнуть: этот гад стоит с боку и до него не достать. А он всё трахает меня пальцами, резко и торопливо.
Расслабившись на мгновенье, я собираю силу для рывка.
Рывок, и у меня почти получается вырваться из их хватки.
– Куда! – раздаётся хор голосов, и меня тут же прижимают обратно.
Я дёргаюсь под их придавливающими руками, шиплю и рычу, а меня лишь сильнее прижимают к столу и периодически бьют о него лицом. Я скулю и продолжаю вырываться, когда могу двигаться. На что мне говорят: «Кончай дёргаться!» и «Лежи спокойно, щенок!» – и опять бьют о стол или по затылку. Солдаты высмеивают рефлекторно проливающиеся от частых ударов слезинки, упрекают в неповиновении. И «Ну ничего. Мы тебя сейчас обкатаем, вмиг послушным станешь!» И всё это время задницу раздирают чужие пальцы.
Я всё кричу, прося меня отпустить, рычу и дёргаюсь, бьюсь в истерике от собственной беспомощности. Но все попытки вырваться бесполезны.
На глаза наворачиваются слёзы уже не от боли, но заплакать так и не удаётся. Душат отчаяние, ярость и боль в покалеченном теле. От напряжения оно начинает гореть, очень жарко.
Я привык к жаре – в лесу всегда жарко, и из-за этого я постоянно покрыт потом, в отличие от Народа. Чёртово человеческое тело. Но жара леса приятна, а этот жар совсем другой – от него становится только хуже.
– Вот так сойдёт, – говорит сероглазый, наконец-то вытаскивая пальцы из моей задницы и разжимая хватку на дредах, отпуская меня.
Рёбра от вжимания в стол болят всё сильнее. Я вымотан от боли и криков, от безрезультатных сопротивлений и отчаяния, но пытаюсь встать в надежде, что они перестали издеваться.
Я всё ещё не верю, что они действительно собираются это сделать. Ведь это неправильно! Всё происходящее здесь вообще неправильно! Так быть не должно!
– Куда собрался? Мы только начали, – смеётся солдат, вжимая меня обратно в стол, подтачивая слепую надежду в то, что они это не серьёзно и просто так злобно шутят.
Слышится звук раскрываемой ширинки, плевок и скользящие шебуршания.
– Держи его крепче, – доносится сзади, и на тазовую косточку слева ложится грубая шершавая рука, а к напряжённому колечку мышц прислоняется что-то твёрдое и скользкое. Мне становится всё страшнее, потому что я догадываюсь, что это.
– Расслабься, сучка, хуже будет, – велит человек.
– Нет! Стой! – кричу я, из последних сил дёргаясь.
И он резко всаживает.
От ощущения, как непринадлежащая мне плоть проникает в зад, по напряжённому до предела телу проносится новая порция резкой боли, от которой не вздохнуть и не пошевелиться, и крошатся последние кусочки надежды.
– Что, английский вспомнил? – под мой немой крик от боли усмехается солдат, проталкивая член в напряжённый анус, в который и пальцы с трудом поместились. – Какой же ты тугой, – с наслаждением выдыхает, до синяков сжимая ладони на тазовых костях, входя в меня резкими болезненными толчками, стараясь всадить как можно глубже. – Тебя раньше не имели, да?
– Kehe! Kehe! Lonu! Wrrzärìp, kurkung! Ftang nga! – кричу я и дёргаюсь как сумасшедший.
Ужасно больно. Я закусываю разбитые губы до крови, стараясь сдерживать крик и болезненные стоны. Я не хочу показывать им свою боль. Только не им. Насмотрелись уже. Но этого у меня не получается, и полные боли стоны просачиваются сквозь сжатые зубы на радость моим истязателям.
– Ну как тебе? Приятно? Какого это, когда тебя трахают впервые?
– Kä ne!..
– Хочешь жёстче? – прерывает меня человек и начинает вбиваться ещё сильнее, всё-таки выбивая из меня крик.
Член продвигается всё легче, на полную входя в тело. Мужчина усиливает и ускоряет темп, и сдержанно стонет от наслаждения. С каждым толчком задница сжимается всё сильнее и сильнее, человеческие бедра хлопаются мне о зад, а яйца стучат по моим яичкам.
И каждый толчок подобен удару, от которого выбивает воздух. Боль отдаётся в бедра и внутренние органы. Она такая сильная, как будто разрывает изнутри. Как будто воткнули нож. Снова и снова. Снова и снова. Я пытаюсь дышать, но от боли получается через раз, часто и прерывисто.
– Ftang, txanfwìngtu! Ftang nga! Аааа! Не надо! – я всё дёргаюсь и извиваюсь, пытаясь скинуть с себя их руки, пытаюсь выбраться и оттолкнуть. Но всё безрезультатно, попытки пресекаются сразу – они лишь крепче вжимают в стол, который всё сильнее врезается в рёбра, а я лишь слабею больше. Я не могу оказать им ни малейшего сопротивления! Чёрт!!
– Достал уже, хватит дёргаться. Лежи спокойно, – доносится голос из-за спины, а за ним следует болезненный шлепок по заднице.
Да разбежался, ага! Но сопротивляться уже почти не получается – сил почти не осталось. Душат непролитые слёзы и боль, прогрессирует истерика от отчаяния.
Этого не должно происходить! Не должно! Это неправильно!
Не верю. Не верю, что это происходит со мной. Это сон. Скажите, что это сон!
– Чёрт! Вытащи сейчас же! Прекрати!
Но все мои крики и сопротивления привели лишь к тому, что мужчина крепче стиснул талию и стал вбиваться ещё жёстче в тело.
Передо мной слышится потасовка, властный голос говорит: «Отойди». С шеи пропадает рука. Но её тут же заменяет другая, грубо цепляясь в волосы, и тянет вверх под мой сдавленный рык, оттягивая голову назад.
Передо мной стоит мужчина с таким же холодным взглядом, что и у ублюдка со сломанным носом, у них даже цвет глаз похож.
– Отпустите! Хватит! – кричу я сквозь стоны и вскрики, срывающиеся сквозь стиснутые зубы, дёргая головой в попытке освободить сжатые пряди.
А мужчина лишь спокойно смотрит на мои муки, курит и, выдыхая дым, не выпуская из зубов сигарету, приказным тоном произносит: «Рот открой», свободной рукой раскрывая ширинку военных штанов и доставая эрегированный член, резкий запах которого ударяет в нос.
Я лишь сильнее сжимаю зубы, дёргаюсь и шиплю на него, продолжая кривиться от нестерпимой боли в заднице. Даже сейчас, угодив в такую ситуацию, послушно выполнять их прихоти я не собираюсь. К тому же вид его хуя перед глазами доверия не внушает. Он же не собираешься эту штуку мне в рот запихать? Ну уж нет, ещё чего!
– Какие глазки. Боишься? Да, ты всё правильно понял, – он стучит членом мне о щёку. – А теперь открывай рот.
– Отпустите, ублюдки!
– Конечно. Но сначала ты отсосешь у нас всех, – улыбается солдат.
– Кххххх! – шиплю на него.
– Хватит упрямиться, малыш, – спокойным тоном говорит он, туша сигарету мне о плечо. – Чем больше будешь сопротивляться – тем хуже себе сделаешь, – задумчиво продолжает он, прокручивая сигарету под аккомпанемент из моего шипения. – Просто будь послушным мальчиком и делай то, что тебе говорят, – он рассматривает потухший окурок и выкидывает в сторону. – Повторяю в последний раз: открой свой ёбаный рот.
– Да пошёл ты! – рычу сквозь зубы, дёргая головой. Всё, чего он добился, – лишь ресницы, намокшие сильнее, и ещё более стиснутые зубы.
Видя моё упрямство, солдат с довольной ухмылкой садиста сильнее оттягивает голову и сдавливает и так натерпевшиеся их издевательств щёки и челюсть. Хорошо так сдавливает. Так, что я еле сдерживаюсь, чтобы не кричать от боли.
– Сюсюкаться здесь с тобой никто не будет, – говорит он, смотря в мои широко распахнутые ошалевшие глаза. – Делай, что сказано, и не пострадаешь сильнее.
Я сопротивляюсь, хоть щёки и вдавливается в зубы до крови, а челюсть разжимается против воли. Кожа головы ноет от натяжения и слышен звук рвущихся в его хватке волос.
– Пасть шире открывай! – кричит он мне в лицо. Но я всё упираюсь, и тогда человек перестаёт так сильно сжимать мне щёки, скользит пальцем по губе и зубам и проталкивает его между приоткрытой челюстью, раскрывая рот шире.
– Укусишь – и я повыбиваю тебе оставшиеся зубы, – предупреждает он и тут же вставляет мне в рот пенис.
Я пытаюсь отстраниться и отвести лицо в сторону, а он лишь сильнее сжимает кулак на дредах. Нос то и дело упирается ему в пах, и его лобковые волосы щекочут его. От мерзкого вкуса усиливается тошнота, а то того, что мужчина слишком глубоко входит и его член упирается мне в горло, я задыхаюсь, и меня начинает рвать кислотой прямо так. Слюни вперемешку с предэякулятом и желудочным соком потекли по подбородку к шее.
– Это надо заснять! Майкл, Джимми, улыбочку! – раздаётся весёлый голос, а за ним слепящая вспышка. – Пусть будет. На память.
Как же стыдно и больно. А они ещё и снимают, сволочи.
Меня разрывает от непереносимой боли в кишке, чужие руки впиваются в покрытую синяками и шрамами кожу, челюсть болит всё сильнее и ломит прогнутую поясницу, горло дерёт, а по щекам скользят слёзы от рвоты и отчаяния из-за невозможности спастись. Но я всё упираюсь и извиваюсь, как могу. Но мне не вырваться.
Кто-нибудь, помогите! Остановите их! Пожалуйста, хоть кто-нибудь! Помогите!
– Чего дёргаешься? Не нравится быть между? – мужчина опять загнал глубоко, и я на блевотном рефлексе прикусываю ему член.
– Зубы убрал, пока я не побывал их! – он сильнее дёргает за волосы, оттягивая мне голову назад. Из-за этого сильнее болит шея и раскрывается рот.
Но это даёт идею, как вырваться хотя бы из одной хватки цепких рук. И я, превозмогая боль в челюсти, его кусаю.
Сдавленно ойкнув под раскатистый смех товарищей, солдат отстраняется, вытаскивая хуй и отпуская дреды, а меня рвёт остатками кислоты прямо на стол. Я откашливаюсь и отплевываюсь, и со злостью шиплю на ублюдка.
– Ах ты, сучёныш! – кричит он и прикладывает меня головой о стол, а после задирает её обратно. В его руке зажигалка. С искривленной злостью рожей он откидывает с неё крышку, и тут же загорается огонь.
– Kehe! – испуганно кричу я, вновь дёргая головой, когда он подносит её к моей шее. Но кто меня будет слушать.
По коже распространяется невыносимая, обжигающая боль. Я кричу, на сколько хватает лёгких, по новой дёргаясь, пытаясь отстраниться и спастись. Но он держит крепко.
Сероглазый усиливает амплитуду проникновения и ускоряет темп, и с рыком от наслаждения, сделав напоследок несколько очень резких, болезненных толчков, останавливается. Садисты грёбаные.
– Ты так быстро? – слышится удивление из наблюдающей толпы.
– Мальчишка очень тугой, сами попробуйте продержаться дольше, – отвечает он им и обращается к поджигателю, выходя из меня: – Ну всё, Джимми, прекращай. Сейчас дырку прожжёшь.
С неприличным булькающим звуком из напряжённого тела выходит загнанный членом воздух. По мошонке и внутренним сторонам бёдер что-то потекло, липкое и тёплое. Он что, кончил в меня?
– Щенок сам напросился, – отвечает ему Джим. – А ты, – он укоризненно выделил это «ты», – зря вправил ему челюсть. Хотя, может, ему всё же стоило повыбивать оставшиеся зубы? Малыш, как считаешь? – спрашивает он уже меня. Как будто я могу ему сейчас ответить.
Майкл обходит стол и спокойно смотрит на то, как я кричу и пытаюсь вырваться.
– Может, и стоило бы, – отвечает он вместо меня. И обращается уже к Джиму, не сводя с меня взгляда: – Прекращай. У него сейчас будет шок, и он отключится. Или отек, и он задохнется. Что так, что так, но ты обломаешь всем кайф, – он оборачивается к нему и кладёт руку ему на плечо, сжимает ладонь и с напором настаивает: – Прекращай.
А я всё кричу и дёргаюсь, ноги скользят по полу, я всеми оставшимися силами пытаюсь вырваться из хвата. В глазах мутнеет, стук крови в ушах перекрывает улюлюканье людей. Огонь всё сильнее поглощает кожу, и мне уже слышится запах горелого мяса. И я даже не обращаю внимания, что кто-то начал лапать мне задницу. Следует болезненный шлепок и возглас: «Спокойней, сучка!» Кажется, я заехал по нему ногой, за что он меня ударил.
Джим не прекращает меня жечь, и тогда сероглазый отталкивает его.
Огонь пропадает с кожи, и на волосах разжимается хватка. Я прекращаю дёргаться и, тяжело дыша, падаю лицом в лужицу кислоты, капающей с давно нагревшегося от моего жара стола. Но даже так его металл прохладный для обожжённой кожи. А потом, обессиленный, соскальзываю вниз. Стоящий позади человек подхватывает меня и возвращает обратно. Одной рукой прижимает к столу, а другой, судя по звуку, расстёгивает ширинку и достаёт член. Я немного прихожу в себя и чувствую его у ануса.
– Ke kin! – только и успеваю пискнуть я, как его пенис входит в напряжённое колечко мышц и начинает двигаться, принося новую нестерпимую боль.
Когда это прекратится? Сколько можно?!
Это длилось недолго: человек едва успел сделать несколько толчков, как под «отойти от него, моя очередь» его руки пропадают с бедренных костей, а член с противным хлюпаньем выскальзывает из моего тела.
– Да ты чего такой нервный? – возмущается нагло отпихнутый солдат. – Подумаешь, укусил. Не надо было хуй совать, куда не надо. Не покорную девченку ебём.
– А не пошёл бы ты в задницу? – огрызается Джим, хватая мне ногу за коленку и задирая её на стол. – Сейчас допиздишся и будешь на его месте.
– Kehe. Kehe. Ftang aynga, – шепчу я.
Он проводит пальцами по сфинктеру, не обращая внимания на мои причитания.
– Так ты меня оттуда только что выгнал, – усмехается солдат и затыкается. Видимо, угроза была небезосновательна.
– Ftang yanga. Oeti lonu, – продолжаю шептать я сквозь редкие слёзы обиды и горя.
Мужчина, отвлекаясь от перебранки с товарищем на меня, наваливается сверху и хватает за волосы, оттягивает голову назад, почти рычит мне в ухо:
– Что ты там скулишь, шлюха?
Он вставляет пальцы, выбивая у меня болезненный стон, в опухший, скользкий и мокрый анус, который начал жжеться и щипать от проникновения, и начает ими двигать.
– Ну, как тебе? Нравится, а? – дёргает за волосы. – Нравится?!
– Ftang nga! Wrrzärìp! – всхлипываю я, устало дёргаясь под ним.
– Ты так стонешь. Не думал, что тебе настолько понравится, – усмехается он. И добавляет с издёвкой: – Не кончил там ещё?
Да кому вообще от такого будет приятно?!
– Прекрати!
– А с чего бы мне прекращать? – зло шипит он мне в ухо, оттягивая дреды, вырывая у меня болезненный вскрик и заставляя сильнее прогнуться и больше прижаться к нему плечами. – Или думаешь, что мне нужно твоё согласие? Так вот, оно никому не нужно, если ты ещё не заметил! – мужчина грубо отталкивает мне голову так, что я ударился лицом о стол.
Он встаёт с меня и вынимает пальцы из ануса. И вытирает их мне о скулу. Я дёргаюсь от отвращения. Влажность с пальцев воняет спермой. Всё-таки тот урод в меня кончил.
– Ты – шлюха, и драть таких надо! – кричит на меня солдат. – Слабо ещё отделался! Но ничего, сейчас узнаешь, что такое настоящий мужик, абориген хренов! Наслаждайся!
– Хватит. Хватит! – всё всхлипываю я, переходя на крик. Он меня пугает. Что он ещё может сделать с такими-то предпочтениями? – Отпустите меня!
Но солдат не отпускает, лишь надавливает рукой на согнутую коленку и вставляет член, который вошёл легко и гладко, сразу до конца, в мокрое и липкое от пота тело. Зад непроизвольно напрягается, плотно обхватывая вторгнувшийся в него орган.
– Ты раньше видел, как трахаются животные? – растягивая слова от наслаждения, спрашивает пехотинец, начиная резко и быстро входить в меня, придавливая освободившейся рукой к столу. – Они ебутся как раз в такой позе.
– Ftang nga! Отпусти меня! – кричу я от боли и дёргаюсь, всё ещё пытаясь вырваться (чисто из упрямства, без малейшей надежды на спасение), но уже меньше: резкими движениями и не так часто – сил почти не осталось.
– Хотя о чем это я? Ты ведь и сам животное, конечно, знаешь, – не обращая внимания на мои муки, продолжает он. – Ты ведь считаешь себя одним из них, не так ли? Вы всего лишь дикие животные! – он схватился обеими руками за талию, с силой сжал ладони и со всей злостью начал вбиваться в тело. – Отстреливать вас надо и иметь! Только такого обращения вы все и заслуживаете!
– А тебе лишь бы кому присунуть, – усмехается один из наблюдающих людей. – Хуй не маловат будет?
– Будь умницей, заткнись! – c еле сдерживаемым терпением обращается Джим к комментатору и, не сбавляя темпа, отвешивает размашистый, звонкий и очень болезненный шлепок мне по жопе. – А может тебя всё-таки пристрелить? Что думаешь? Жалко, конечно, таким добром разбрасываться. Но ничего, не страшна потеря.
Многострадальный анус резко сжимается под бешеным напором. Я чувствую, как солдат двигается внутри, чувствую каждый дюйм его плоти. От каждого толчка тело неприятно елозит по металлу стола. Я кричу от боли, закусываю губы, сдерживая всхлипы и скулеж, и снова кричу, не в силах их сдержать, плачу уже в голос.
Я не знал, что единение в физической близости можно превратить в пытку. Я не знал, что кто-то может насильно завладеть чьим-то телом ради собственного удовлетворения. Чтобы просто мучить. Чтобы издеваться. Чтобы унижать. У нас никогда так не делали, и я ни разу не слышал о подобном. Для Народа секс был чем-то сокровенным, тем, что сплетает души возлюбленных ещё сильнее, позволяет узнать друг друга глубже, так, как не познать по-другому. И даже когда мы с ребятами смеялись и подшучивали над их родителями, улетающими на очередное ночное свидание, и относились совсем несерьёзно к такой естественной вещи, как влюбленность и физическое желание соединиться друг с другом, подкалывали свежевлюбленных и тех, кто страдал от неразделённой любви… Нам и в голову не могло прийти, что кем-то можно овладеть против его воли, что кто-то вообще так делает. Для Народа существовало только обоюдное согласие, одобренное Эйвой, никогда никто никого не принуждал. Среди наших людей это также было аксиомой. И, конечно, пару выбирали одну, на всю жизнь.
А теперь меня насильно имеют. Люди. Такие же, как и я, люди. И им не важно согласие. Им не важно, сколько человек это делают. Им не важно уважение к паре – у этого ублюдка кольцо на пальце. Им важно только насилие. Только собственное удовольствие.
Как можно трахать кого-то толпой? Да ещё и против воли. Как им вообще пришло такое в голову? Это ж кем надо быть, чтобы такое совершать? Неужели небесные люди все такие ублюдки? Почему? Почему это происходит со мной? Это ненормально! Это неправильно! Такого не должно было случиться!
И за что? О, Эйва, за что?! Ради желания мести? Ха! Ради собственного удовольствия! Как вообще можно вымещать злость таким способом? Это всё лишь ради того, чтобы просто показать своё превосходство. Что я – никто, и они могут делать со мной всё, что захотят. Просто ради того, чтобы показать, в каком положении я нахожусь. Пленник. Ходячая проблема для всех. Всего лишь дикарь, чья жизнь для них ничего не стоит.
И никто не спасёт и не придёт на помощь, ведь я никому здесь не нужен. В камере находится камера, и кто-то всё это видит. Всё видит и не останавливает их. Просто наблюдал, как меня избивали. Просто наблюдает, как меня имеют. Может даже и сам дрочит на всё это.
Люди жестоки и не должны существовать, просто не имеют права находиться в этом мире!
«А ведь Грейс могла забеременеть не по своей воле», – пронзила меня, как острая игла, мысль. Смеясь над ней и Нормом, мы с Ло'аком даже и предположить не могли, что кто-то мог сделать такое же с её уже бездушным телом.
Зачем я о таком думаю? Нет, среди наших таких мерзавцев нет. Кири не могла быть рождена через подобное. Хочется биться головой, лишь бы вытрясти эту мысль из неё. И никогда не знать, что такое бывает.
В душе поднимается гнев, и ногти до крови врезаются в ладони. Лицо кривится в приступе плача, я почти вою от душевной боли и омерзения, из последних сил, подначиваемых этими мыслями и гневом, дарующим новые силы в искалеченном теле, дёргаюсь и кричу, по новой пытаюсь вырваться. Ленты наручников впиваются в запястья, всё больше сдирая кожу.
– Пусти, урод!!
И в моём голосе уже не только отчаяние.
– Что, Маугли, не нравится? – ехидно спрашивает Джим и лишь сильнее сжимает талию, входя ещё яростнее, выбивая у меня болезненный крик и заставляя насаживаться на его член на всю длинну, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. – А ты забавный. Знаешь, мне даже нравится твоё упрямство. Это непокорство. Таких всегда было ломать приятней.
– Пусти!
– Если так хочешь, чтоб я тебя отпустил, то… моли! Умоляй меня остановиться! – говорит он, поднимая мне руки вверх, выворачивая их медленно, чтобы сильнее помучить, второй рукой придерживая бедро и продолжая вбиваться в тело.
– Иди на хрен, ублюдок! – кричу я и морщусь от боли в выворачиваемых суставах. Тело напрягается всё сильнее, и вместе с ним напрягается и анус, сдавливая вторгающийся в него член плотнее. Этому подонку это нравится, судя по сбившемуся довольному дыханию.
– Что-то это не похоже на мольбу. Уверен, что это правильный ответ? – спрашивает он, надавливая сильнее.
– Аааа! Иди на хрен!
– Я всё ещё не слышу мольбы в голосе. Так и будешь упрямиться? Уверен? – усмехается он и выворачивает руки ещё больше, вырывая новый крик. – Я сломаю тебе руки. Ты этого хочешь? – и надавливает сильнее.
– Аааааа!
Я чувствую, как кости трутся друг о друга, как они сопротивляются давлению. Я чувствую, как мышцы плеч натягиваются, будто сейчас порвутся. Если он продолжит, то действительно сломает мне руки.
Но даже так, я не стану их умолять! Не стану! Они именно этого только и ждут, им будет от этого веселее. Я не стану их молить, такого удовольствия я им не доставлю! Не дождутся! Хоть и чертовски болит голова, хоть ужасно тошнит и ломит кости, хоть уже онемело лицо от плача и гримас от боли. Я не стану их умолять! Но боюсь, что ещё немного,.. и я сдамся.
И я кричу от боли и отчаяния:
– Pxasìk! Иди на хрен!
– Ну, если ты так хочешь.
Он резко надавливает на руки, выворачивая их мне чуть ли не за голову. Слышен хруст костей под мой надрывный крик.
– Оу, полегче. Я так кончу быстро, если будешь так сжимать, – усмехается мужчина от того, насколько напряглось моё тело.
Он опускает мои руки обратно на спину и продолжает трахать. Я больше не кричу, просто лежу и тихо плачу, вконец обессиленный последним всплеском эмоций, слёз мне больше не остановить.
– Эй, ты чего заткнулся? – спрашивает Джим, бья мне по заднице. – Кричи, сука. Или больше не хочешь, чтобы тебя отпустили? Ори, блядь! Ори!
Он вновь поднимает мне руки, и я стону и шиплю, морщусь от усилившейся боли.
– Кричи!
– Ааа! – с губ всё же слетает слабый вскрик. – Отпусти! Отпусти, ублюдок!
С носа потекло сильнее, металлическим вкусом попадая в рот.
– Скули громче! Как последняя блядь в подворотне!
Я послушно кричу, но вовсе не потому, что он сказал, а потому, что не могу сдерживать крик.
И доносится голос:
– Хватит уже веселиться, кончай лучше быстрее. Я тоже хочу ему присунуть.
– Когда захочу, тогда и закончу! Можешь пока заняться его ртом, – ехидно отвечает Джим, отпуская мои руки, и продолжает размеренно втрахивать.
– Чтобы он мне член откусил? – с издевкой спрашивает человек, явно с намёком на недавний случай. – Ну ты и шутник хренов.
И пристально рассматривает меня. Я чувствую его изучающий взгляд на себе.
– Но есть идея получше.
Снова слышится звук расстёгивающейся ширинки, и крепкая рука вцепляется в загривок и тянет вверх.
– А ты гибкий, – отмечает человек, так как мне прогнуться приходится гораздо сильнее – он намного выше, чем Джим.
Взгляд расфокусирован от боли, и проходит пару секунд, прежде чем я понимаю, что вижу перед собой.
Нет! Только не снова!
Я шиплю и слабо дёргаю головой, пытаясь отстраниться, с губ слетают стоны от боли в разрываемой заднице и ноющей пояснице. Я закрываю рот, хватило мне уже этого издевательства. Но его закрытое состояние до треска тянет кожу на обожжённой шее, болью отдаётся в кадыке, а нос забит от плача, и я не могу дышать. И чтобы хоть как-то вздохнуть, приходится всё же приоткрыть рот.
Солдат усмехается, дождавшись необходимой реакции, и проводит пальцами по приоткрытым губам, растирая по ним сопли и кровь, заставляя меня невольно дёрнуться от этого жеста и зашипеть на него. Он лишь улыбается от выражения ужаса на моём лице и убирает от губ руку, берёт ею член.
Я всё сильнее дёргаюсь, пытаясь отодвинуться от его причиндала, жмурюсь. Я снова укушу, чего бы мне это не стоило, если этот ублюдок попробует запихнуть хуй мне в рот. Похоже, что это видно по лицу, так как он говорит, чтобы я не строил такую кровожадную рожу и расслабился, не собирается он ебать меня в рот. Но его член всё равно в опасной близости от моего лица. И мне это не нравится. Что он в таком случае собирается делать?
В этот момент Джим так сильно всадил в меня, что я, вскрикнув от боли, даже с сжатыми прядями в чужих руках, отъехал вперёд, врезавшись человеку в пах, насаживаясь ртом на пенис и проходясь по нему зубами. Держащий человек молниеносно снял меня с хуя и недовольно посмотрел на ржущего с его реакции Джима, а у меня свело желудок в приступе накатившей тошноты.
– Что, Стиви, боишься, что откусит? – спрашивает Джим, заливаясь хохотом так, что даже на время перестаёт меня ебать.
– Весело тебе, да? – зло отвечает Стив. – Придурок.
Насмотревшись на веселящегося товарища, Стив отпускает меня, берёт со стола бутылку и долго пьёт из неё. Потом, судя по скользящему звуку, начинает дрочить, возвращая спавшую с перепугу эрекцию. И снова хватает меня за волосы и оттягивает голову так, чтобы я встретился лицом с его причиндалом. С головки его члена стекает ниточка предэякулята.
Мне страшно. Чтобы этот человек не задумал, для меня это не хорошо.
Я шиплю на него и тяжело дышу приоткрытым ртом, а он, подрачивая, начинает тереться головкой хуя мне по лицу. Член гладко скользит, размазывая скользкие следы предэякулята по щекам и губам, задевая дёсны, оставляя за собой солоновато-горький вкус, попадающий на язык, смазка смешивается с кровью на губах, окрашивая головку члена в алый.
Человек всё возит хуем мне по лицу, а я шиплю и слабо дёргаюсь, растрачивая остатки сил, морщусь от отвращения и стону от боли в заднице. Круговыми движениями его член скользит по измазанной коже, всё сильнее пачкая её, предэякулята выступает всё больше, и пересохшие губы намокли от его количества. Он вязкой вонючей жижей, оседающей на языке, медленно стекает к шее.
Как же мерзко. Меня сейчас стошнит.
Мне дурно. Мне противно от того, что происходит. От того, что меня ебут против воли. От мерзостей, что люди выдумывают ради того, чтобы мне стало ещё хуже.
Я очень устал, я хочу домой. Я зол на людей, что это делают. И зол на себя за то, что я – всего лишь слабый человек и не могу дать им отпор. Я зол на отца, что запер в клетке без возможности вырваться, оставил одного, лишив меня единственной защиты в виде себя от людей. Они ко мне и так относятся пренебрежительно, косятся унижительными взглядами, даже не скрывая их. Относятся как к пустому месту или как глупому животному.
И теперь вся ненависть и пренебрежение розовокожих выплёскивается на меня через это.
Уж лучше бы они били дальше, сломали бы мне все кости и разорвали кожу… Но не это. Как мне теперь смотреть в глаза Ло'аку и Кири? Что отвечать на вопросы о том, как я тут жил без них?
Мерзко. Противно и мерзко.
Хватит. Прекратите.
Лучше бы они меня убили, чем это.
А Стив всё дрочит и елозит членом по губам и дёснам, с довольной ухмылкой наблюдает за моими мучениями. Джим всё долбит задницу, играет темпом, то замедляя, то ускоряя и усиливая толчки, выбивая у меня болезненные стоны на самом резком и быстром, нещадно сжимает и так покрытуют синяками кожу и время от времени больно бьёт по жопе. Болит изогнутая поясница и адски ноют плечевые суставы, тяжёлое дыхание тяжкими стонами срывается с измазанных губ. Как меня от всего этого тошнит.
Хочется уснуть, и чтобы это всё было лишь страшным сном. Хочется свернуться клубочком в объятьях любящей семьи – единственной семьи, что у меня осталась. Чтобы Кири утешила после ночного кошмара, а Ло'ак рассмеялся над тем, что мне снится, и стебал весь оставшийся день…
Но это лишь несбыточные мечты, ведь это не сон, а грёбаная реальность. Реальность, в которой уже затекла спина, и горит и жжётся задница от члена внутри. Реальность, в которой так сильно болит кожа под натянутыми дредами, что ощущение, что с меня снимают скальп. Реальность, в которой человек наконец-то отодвигает хуй от моего лица, но не отводит в сторону, дрочит всё быстрее по направлению к нему. Ублюдок. Я понимаю, что сейчас будет, и зажмуриваюсь.
Как же мерзко. И я даже не могу ничего сделать, чтобы этого избежать.
Мысль о том, что стоило бы закрыть рот хотя бы ненадолго и перетерпеть боль от натягивания обожжённой шеи, приходит слишком поздно, тогда, когда тёплая вязкая сперма толчками выплескивается в рот и на щёки, горькой струёй растекается по языку.
Желудок снова сводит, и меня начинает рвать, но он пуст и лишь мучает меня своими безрезультатными скручиваниями. Я дёргаюсь из рук солдата, ведомый спазмами тошноты, но человек не отпускает мне дреды, и слышится звук рвущихся в его хватке волос.
– Глотай, сучка, – он зажимает мне рот ладонью.
– Хах, да ты его всего обкончал, даже не успев трахнуть! – доносится ржание Джима.
Сперма растекается по языку, затекает в горло, её гнилостный вкус всё усиливает тошноту. Я мечусь по столу в сильных руках людей, живот сводит от судорог. Наблюдающие за моими мучениями люди ржут, кто-то фотографирует, слёзы неумолимым потоком струятся по щекам, солью разъедая треснувшую после избиения кожу.
Джим всё самозабвенно вбивается мне в задницу, и хлюпающие влажные звуки становятся с каждым разом будто громче. Он с силой сжимает пальцами податливую плоть ягодиц и бедренные косточки, добавляя содроганий телу. Стив же не убирает руку, и слюни потекли между его пальцев. Он всё ждёт, когда я проглочу его сперму, или же она сама стечёт в меня, и злорадно лыбится. Я всё дергаюсь в их руках, сперма медленно стекает по гортани, и я невольно её глотаю, от чего желудок сводит ещё сильнее.
– Молодец, – Стив убирает руку с моих губ.
Но живот всё сводит, послевкусие усиливает тошноту, и меня продолжает скручивать от рвотных позывов. Мучимый собственным телом, я продолжаю метаться, пытаясь вырвать волосы из крепкой хватки. И спустя несколько мучительно долгих секунд страданий меня наконец-то вырывает, разбрызгивая на Стива его же сперму и уцелевший желудочный сок. Эта смесь стекает мне по подбородку и шее, а часть, что не выплеснулась наружу, затекает обратно в горло, и живот сводит по новой, извергая её из себя.
Человек не отпускает моих волос, и всё повторяется по кругу. Я дёргаюсь из его рук, как могу, и захлёбываюсь этой дрянью, перекрывшей единственный сейчас способ дышать.
Как же больно. И как же хреново. Кто-нибудь, помогите!
Налюбовавшись на мои страдания, мужчина разжимает хватку на дредах, и я обессилено падаю на стол, где меня нормально рвёт, даже учитывая, что Джим всё ещё насаживает меня на себя, и я еложу по металлу – желудку это не мешает.
– Txanfwìngtu, – кое-как отдышавшись, рычу я сквозь зубы и сам еле приподнимаю отяжелевшую голову, плюю на Стива и падаю обратно в лужицу собственной рвоты, надеясь не захлебнуться в ней.
Но ему хоть бы хны, стоит и ржёт, сволочь. Хорошо хоть головой снова не приложил. Хотя… обморок сейчас был бы кстати. Может, избавился бы от этих унижений.
– Отпустите меня! Хватит! Хватит! – кричу я и снова пытаюсь вырваться, но это не очень получается. С таким же успехом мог бы и не пытаться, всё равно ничего не получилось – сил нет. Я не могу даже пальцем двинуть! А они лишь усмехаются и явно не собираются заканчивать.
– Хватит. Прекратите, – в отчаянье шепчу я.
– Ещё чего. Нет уж! Лежи, отрабатывай! – задорно отвечает Джим, продолжая насаживать меня на себя.
Тело слабое, голова тяжелеет. Хочу уснуть, и чтобы это всё было страшным сном. Я зол и беспомощен. Но я ничего не могу сделать.
А Джим всё ебёт, на полную вгоняя член в задницу. Сколько ж он может продолжать? Но наконец-то он делает несколько глубоких толчков и останавливается.
– Не ребят, – смеётся он, выходя из меня, – это с вами что-то не так! Скорострелы!
– Кто следующий? – спрашивает он, и бьёт меня по жопе.
Следующий? Неужели они все будут это делать? Нет, я не выдержу! Чёрт, чёрт, чёрт! Пожалуйста, кто-нибудь, спасите! Прошу, хоть кто-нибудь!
*
Ритмичный темп и скрип стола по полу. Люди, сменяющиеся один за другим. Резкие толчки, подобные самой острой стреле, и постоянные шлепки по незажившей заднице. Нескончаемый поток адской боли. Члены плавно скользят внутри ануса, сводя кишку. От боли тошнит и судорогой сводит мышцы. Остатки истерики и отчаяния гонят слёзы по щекам, а прикосновения людей – неприятный рой мурашек по телу. Солдаты всё наблюдают за моим унижением, смеются и отвешивают мерзкие шутки. Но им мало того, что они меня ебут, так ещё и обкончали спину и лицо, глаза песком режет от попадания в них спермы. Развлекаясь, эти ублюдки вставляли мне в анус бутылки, – пустые и нет, – соревнуясь, кто протолкнет глубже. Едко комментируя, снимали, как меня берут и тыкали в лицо камерой, когда спускали на него. – Это будет со всеми дикарями и поддерживающими их предателями! – кричали они в камеру. Они отмечали мой злой и потерянный взгляд и вид настоящей шлюхи. Меня душили те, кто трахал, и тягали за волосы, чтобы я пригибал спину. А какой-то урод облил, судя по тому, как начали щипать раны, спиртом. Я вскрикнул и начал шипеть и выгибаться от боли, распространяющейся иглами вокруг ран. – Пить хочешь? – он задрал мне голову, протолкнул в рот горлышко бутылки и влил обжигающую жидкость. В таком положении это не очень удобно, и эта отрава больше потекла по подбородку, чем попала внутрь. Он это тоже заметил и перед тем как отпустить, вылил остатки мне на голову. Как же щиплет. И как же больно. Когда всё это закончится? Это хуже, чем побои, хуже, чем порка отца. Это невозможно терпеть и не молить о пощаде. Такое невозможно вынести, не показав своей слабости, не прося отпустить и не шептать о том, как больно. Когда они били меня, я не проронил ни слова о том, как мне больно. Я не просил их остановиться. Я защищался и бил в ответ. Это было очень тяжело, но я не сдавался. Я смог это вынести, не сдавшись. Это же терпеть невозможно. Лучше смериться и, унижаясь, просить их остановиться. Может, им станет от этого скучно, и они закончат. Но я не могу смириться с тем, что меня имеют! Это невозможно просто принять к сведенью! Я не стану унижаться перед ними ещё больше! Я не буду молить их! Живот сводит до предела от неприятных ощущений переполненности, и после того, как из меня вышел очередной человек, из ануса что-то потекло под булькающий звук воздуха, загнанный в кишку их членами. Сфинктер, так же, как и с водой от клизмы, пытается удержать это в себе и непроизвольно сжимается и разжимается, выплёскивая из себя порционными толчками тёплую вязковатую жидкость, шустро стекающую по мошонке и внутренней стороне бёдер вниз, до самых коленей и ниже. Отвратительное ощущение. Я как будто обосрался. Стыдно. Как же, блядь, стыдно. – Ууу! Мальчишка-то заполнен до отказа! – ржут люди. – Вы только посмотрите на него. Теперь он выглядит как самая настоящая шлюха. – Блядь, как же я хочу отодрать его снова. И грубые руки вновь сжимают покрытую синяками талию, и меня насаживают на очередной член. Кто-нибудь, помогите, прекратите эту пытку. Я так больше не могу. Хватит. Пожалуйста, хватит. Убейте меня, но прекратите. Кто-нибудь, помогите. Остановите их. Я этого больше не вынесу. Но я никому здесь не нужен. Никто не придёт на помощь. Проваливаясь из реальности в небытие и обратно, я уже потерял счёт времени. Не знаю, сколько это уже продолжается – для меня прошла вечность. Чем дольше это происходит, тем слабее мой настрой. Мне слишком плохо. Слишком много боли. Я уже на грани. Я не могу больше это терпеть. Я хочу умереть. Лишь бы этого больше не чувствовать. И я сдаюсь и шепчу: – Rutxe… ftang aynga. Rutxe… Но мой голос уже не слышен. Я проваливаюсь в темноту. И, кажется, надолго.*
Сквозь приоткрытые глаза виден свет. Подёрнутое неясной дымкой сознание не спешит проясняться. – Как думаете, долго он так валяется? – Да хрен его знает. Но не кричал уже давно. – Ты посмотри на него, какой кричи, он еле дышит. Меня хлопают по щекам, и я стону от похлопываний. – Двинься, – раздаётся голос. На лицо льется вода. Она попала в дыхательные пути, и я начал захлебываться. Это приводит в себя куда действенней, чем похлопывания по щекам. Я закашлялся и попытался перевернуться на бок, чтобы избавиться от мешающей дышать жидкости. Но сил хватило только на то, чтобы отвернуть лицо. Вода перестаёт литься, и я лежу, тяжело дыша, не поворачивая головы обратно. Капли стекают по лицу. – С возвращением, – один из расплывчатых контуров людей, окруживших меня, хлопает меня по щекам, поворачивая голову прямо. Яркий свет до слёз вновь режет глаза. Я стону и морщусь, отворачиваю частично свешивающуюся вниз голову в бок, подальше от резкого света. Я лежу на спине. Всё ещё на столе, среди осколков стекла и уцелевших бутылок. Всё ещё без возможности высвободиться, всё ещё со связанными руками, сдавливаемыми между спиной и столом. Хочется покрутить ноющими плечами, но слишком маловероятно, что люди пойдут на такую благость, как снятие оков с запястий. Кто-то держит мне ноги, чтобы я не свалился со стола. – Ну, раз ты очнулся, можно продолжать, – говорит этот человек, подтаскивая меня к себе. Теперь голова лежит полностью на столе, зато зад свешивается. Этот кто-то оказывается сероглазым, закидыющим одну ногу себе на плечо, а другую отводящим в сторону, прижимая её к столу. Бедро с фиолетовыми следами от грубых прикосновений их пальцев измазано в сперме. Почему-то алой. Должно быть, от крови. И он вымазывает ими майку. Но его это, видимо, не смущает. Его пенис входит гладко и беспрепятственно в опухший и горящий от безостановочных проникновений анус, заполняя нутро собой. Я морщусь и еле изгибаюсь, пытаясь прогнуться в спине от болезненных ощущений. Он жалуется, что я уже не такой тугой, как был изначально, хоть и всё равно приятно сдавливаю ему член, и наваливается сверху, зажимая закинутую на плечо ногу между животами. Он кладёт руку мне на голову, прижимая дреды к столу, фиксируя этим голову, а другую ставит локтем на стол и принимается плавно вбиваться в анус. Мне тяжело дышать от тяжести его тела, и я невольно начинаю дёргаться, пытаясь скинуть его с себя и вздохнуть. Я кривлю лицо от боли, закрываю глаза – мне не хочется смотреть ему в лицо. Стыдно и больно, мерзко и противно. Вес его тела. Его запах, оседающий на языке. Горячее дыхание на коже. Пристальный взгляд, который ощущается даже с закрытыми глазами. И шепот в самое ухо, что он – зверь, а я – добыча. И как от меня сладко пахнет. Я морщусь, когда его язык проходится по ожогу. И кривлюсь ещё сильнее, когда он кусает мне шею. Мужчина гладит меня пальцами по волосам, задевая лоб, его член плавно двигается внутри моего обессиленного, податливого тела. Я еле дёргаюсь под человеком и стону от боли. Живот сводит от неприятных ощущений в кишке. Он приподнимается с меня, опираясь на вытянутые руки, продолжая плавно двигаться: – Открой глаза. Смотри, как я тебя трахаю. Ещё чего. Он надавливает на челюсть, но глаз я не открываю, лишь кривлюсь больше, плотнее закрывая глаза. – Хватит упрямиться, – недовольно говорит он, сдавливая челюсть сильнее. Я стону от боли, в уголках глаз проступают слёзы, и всё же сдаюсь, открываю глаза. В них усталая ненависть и жгучее отчаяние. И слабая злость, на большее уже не способен. – Умничка, – улыбается он, убирая руку с челюсти и ставя её рядом. – Только что за взгляд? Не так давно просил остановиться, но всё равно так смотришь. Я закрываю глаза обратно и отворачиваюсь, чтобы не видеть его мерзкую рожу. И потому что свет ослепительно яркий. – И всё такой же непослушный, – раздражённо констатирует он. – Я не разрешал закрывать глаза. И ему как будто мало того, как я стону и кривлюсь под ним, и он с силой скручивает пальцами мне сосок. Я, громко всхлипнув, начинаю метаться под ним, пытаясь убрать его руку. Но так слабо, что едва заметно. Глаза щиплет от слёз, а сфинктер и кишечник сильнее сжимаются от напряжения, плотнее обхватывая вторгающийся член, и его изгибы ощущаются нутром. – Убери. Убери руку, – еле слышно шепчу я. Но грубые пальцы все нещадно сжимают и мнут пульсирующий от боли сосок, и я открываю глаза, со злостью смотрю на мучителя. – Прекрати, – всё скулю я от боли. Человек похабно лыбится, продолжая выкручивать и с силой сжимать нежную плоть. Ему явственно доставляет удовольствие моя боль. Тело и так болит, зад и живот будто разрывает изнутри, а к этому добавляется ещё и боль от скучиваемого соска. Я всё морщусь, мечусь под солдатом, но он лишь довольно ухмыляется, продолжая плавно трахать меня и сжимать затвердевший сосок. Налюбовавшись на мои страдания, человек отпускает пульсирующую плоть. Выпрямляется и закидывает соскользнувшую на локоть ногу обратно на плечо, вцепляется в неё рукой у колена, а вторую кладёт на бедро отведённой ноги и принимается грубо вбиваться в тело. Он входит резкими яростными толчками, всё ускоряет темп. Член легко скользит в порваном анусе, залитом их спермой. Пальцы железной хваткой впиваются в напряжённые ноги, а ногти – в кожу, оставляя красные полосы. Он тяжело дышит, довольным взглядом смотрит на то, как я морщусь под ним. Задница всё плотнее сжимается, хоть я сам уже не в силах двигаться. Доносится обсуждение со стороны кровати. Кто-то или в меру трезвый, или от алкоголя у него прояснились мозги, но он завёл речь, что будет, когда отец обо всём прознает. Оказывается, что они просто собирались меня избить и выставить так, что я первый начал, а они просто меня утихомирили и немного не рассчитали силу. Ублюдки. – Да срать я хотел на Куоритча, – высказывается сероглазый, не сбавляя темпа. – Что он мне сделает, зарплаты лишит? Этот сукин сын ничего не добился, а строит из себя самого главного! Сдох однажды, подохнет и снова, – со злостью рычит он, отмечая каждую фразу резким толчком, выбивающем у меня хриплые стоны, будто бы вымещая всё своё недовольство отцом на мне. – Чем он тебе так насолил? – спрашивает его человек. – Своим присутствием. Наш успех зависит от этого гавнюка, а он ровным счётом нихрена не делает. Только и таскается со своим щенком, на прогулочки его водит. Вот что вы там делали всё это время? – обращается ко мне, яростно насаживая меня на свой член. – Пикники устраивали? Сколько можно искать одну синюю обезьяну?! Абсолютно бесполезные твари! – Ты поэтому решил мальчонку трахнуть? Чтобы досадить полковнику? – Не только. Вы его вообще видели? Ходит тут весь такой, жопой своей светит. Бесит. – Ладно, вы тут развлекайтесь, а я сваливаю, – встревает голос, что завёл диалог. – Трус! – кричит сероглазый. – Что, гнева полковника испугался? Поздно ты спохватился! – Да пусть валит, – отвечает его собеседник. – Вот чёрт! – тормозит сероглазый, слегка наваливаясь на меня. – Нет, бля, ты реально скорострел! – ржёт Джим. – Или тебя так возбуждает мальчишка, что ты и сдержаться уже не можешь? – Да заткнись ты уже, придурок! Он выходит из меня, скидывая ногу с плеча, и отстраняется. Лишившись его поддержки, я безжизненно падаю со стола, прямо лицом на кафельный пол. Жаль, что не под него. Уже привычные искры перед глазами и плывущая голова. Дезориентация, граничащая с обмороком. Но благословенная темнота, так желанная для меня сейчас, не наступает. Видимо, Эйва вконец отвернулась от меня. Интересно, чем я её так прогневал, что она меня покинула? За что мне всё это? Чем я заслужил такое? Неужели просто тем, что я человек? Тело адски болит, а от стыда и омерзения к себе и людям хочется закопаться живьём. Солдаты что-то говорят, стоя надо мной. Но их речь расплывается, значения вроде бы знакомых слов ускользают. Чьи-то руки вцепились в плечи и куда-то тащат моё почти бездыханное тело. Меня закидывают лицом на кровать. По спине елозит ткань, стирая с кожи их сперму. Кто-то запрокидывает мне голову, схватившись за дреды, и вытирает недосмывшуюся после воды сперму с лица. Моим же тэуном. Меня бросают обратно. Слышится звук расстегивающихся ширинок и ещё какая-то возня от их деятельности, скрип кровати под тяжестью людей. Человек тащит меня куда-то к спинке кровати, усаживая на себя, спиной к своей груди, попутно раздвигая мне ноги, и выкручивает мои руки к лопаткам, что не доставляет облегчения ноющим плечам, прижимает меня к себе. Он полулёг у её изголовья, подложив под спину подушку. Из горящего ануса вытекает сперма, добавляя стыдливого багрянца щекам. Куда ещё больше – непонятно, и так кожа горит пожаром. Я стону от боли, бессильно свесив голову ему на плечо. Хочется оттолкнуть человека и убежать, но я настолько устал, что не могу двигаться, и приходится покорно ждать того, что будет дальше. Второй рукой пехотинец шарит через мои ноги у себя в паху и вводит пенис мне в сфинктер, немного сдвигая меня вниз, и я, застонав сквозь зубы от боли, рефлекторно начинаю его сжимать. – Ну что, улёгся? – спрашивает ожидающий напротив Джим. – Ага, – отвечает ему человек, держащий меня. Джим устраивается между разведёнными ногами напарника, скользя своим хуем по и так занятому анусу, закидывает мои ноги себе на плечи, что не доставляет мне удобства. Что они собираются на этот раз делать? Страшно. Больно. – Расслабься, малыш, а то второй не войдёт, – говорит Джим, засовывая палец в почти несопротивляющийся сфинктер, вырывая у меня болезненный скулеж. Что? Второй? – Расслабься, – ухмыляется он, растягивая напряжённое колечко мышц. – Ты же не хочешь, чтобы я порвал тебя ещё сильнее? Я начинаю догадываться, что они собираются делать, и пытаюсь вырваться из их рук. Но тело такое тяжёлое, напряжение мышц приводит лишь к едва заметным подёргиваниям. – Вот это у вас акробатика, – кто-то ржёт, наблюдая за сценой. Джим замещает пальцы своим членом и почти ложится сверху. Я вздрагиваю и прогибаюсь в спине от разрывающей боли, с губ срывается крик, а лицо кривится от невыносимых мучений. Я думал, что до этого была боль. Но я ошибался. Настоящая боль началась сейчас. Я уже давно не могу не сопротивляться, не нормально двигаться, но ощутив это, начинаю дёргаться и вырываться. – Ааааааа! Sraw! Sraw! Lonu! Rutxe, lonu! – плачу я во весь голос, дёргаясь в сжимающих руках. Ноги соскользывают с человеческих плеч. – Не кричи на ухо так громко, – недовольно говорит держащий человек, сильнее прижимая меня к себе, и зажимает мне рот ладонью. Джим закидывает упавшие ноги обратно себе на плечи, сжимает их железной хваткой, и люди начинают двигаться. Сначала они не могут поймать общий темп и переругиваются, но вскоре налаживают совместное проникновение. Я содрогаюсь дрожью и глухими всхлипами от рыданий, дёргаюсь, пытаясь высвободиться из их рук, и кричу от боли в зажавшую рот руку. Я упираюсь как могу, но это ничего не приносит, кроме как более глубокого проникновения – под тяжестью собственного тела я ещё больше наседаю на члены, а от напряжения анус сжимается лишь сильнее, усиливая боль. Человек всё зажимает мне рот, и я задыхаюсь под бешеный стук сердца, отдающегося в ушах. Я умру от этой боли. Точно умру. Неужели моя смерть будет такой? Такой бессмысленной. Такой отвратительной. Я не хочу умирать. Только не так. И у меня получается укусить сжимающую рот руку. – Сука! – человек отдергивает руку и явно хочет меня пнуть, но в такой позиции это затруднительно, и он начинает меня придушивать пострадавшей ладонью. У него сильная хватка, кислорода резко перестаёт хватать, трахея чуть ли не трещит, к лицу приливает кровь, своим давлением натягивая кожу. – Не придуши его, пусть будет в сознании, – говорит Джим. Я всё дергаюсь, но чем больше плывёт в глазах – тем слабее. – Проклятье! – слышится на грани сознания. Джим резко отодвигается, его член высказывает из меня, и его напарник сбрасывает меня с себя, вскакивая с кровати. Я падаю на бок, жадно хватая воздух и кашляя. – Что у вас случилось? У него в жопе зубы выросли? – кто-то ржёт голосом сероглазого. – Он обоссался! – доносится злобный крик Джима. – Я теперь весь в моче! Пока люди переругиваются и ржут, всячески выясняя отношения, я пытаюсь свернуться клубочком, чтобы хоть как-то уменьшить резкую боль в животе и горящей заднице. И молю Эйву, чтобы меня наконец-то оставили в покое. Но у людей другие планы. Этих ублюдков ничего не останавливает. Подошедший к кровати солдат хватает меня за плечо и волосы, тянет на себя, пытаясь придать мне сидячее положение. Я стону от усилившейся боли, но сил вырваться из его рук нет. Он пытается меня посадить перед собой, что удаётся только наполовину: сидеть-то я сижу на согнутых в коленях ногах, но корпус заваливается из стороны в сторону без поддержки – то на бок, то на спину, то почти лицом с кровати, если бы он меня вовремя не подхватил. Он не оставляет попыток, невзирая на моё еле сознательное состояние, но они все заканчиваются тем, что я падаю. В итоге человеку надоедает эти игры в неваляшку. Он даёт мне завалиться и оценивающим взглядом рассматривает моё лежащее на боку тело и саму кровать. Что-то решив в своей голове, он транспортирует меня на сухую её часть, укладывает на спину, головой к стене. Ноги свисают с неширокой кровати. Человек забирается сверху, садится мне на грудь, и я стону от боли – уж очень этот гад тяжёлый, и выбитым плечам от него далеко не легче. – На, пососи, – он, опираясь одной рукой на стену, хватает дреды и тянет мою голову к своему паху. И с мерзкой улыбкой предупреждает: – Только попробуй укусить и пожалеешь об этом. Я протестующе стону, но упираться не получается, и он беспрепятственно суёт хуй мне в рот сразу на полную и начинает двигать бёдрами. Пенис скользит по языку, проникает глубоко за гланды, в самую глубину горла, перекрывая и так прерывистое дыхание. Мне становится хуже, и слёзы потекли сильнее. Тошнотворный вкус человеческого члена, нехватка кислорода, адская боль в теле. Я так устал от всего этого. Как же хочется избавиться от этих уродов. Может даже лично убить их за все страдания, которые они мне причинили. Я не могу это больше терпеть, и мне уже всё равно на угрозы человека. Уже плевать, что он сделает. Терпеть эту мерзость я не собираюсь, если есть возможность дать отпор. К тому же я уже начал порядком задыхаться, а чудом выживший желудочный сок так и лезет из горла и обратно внутрь от невозможности излиться наружу. Надо лишь сжать непослушную челюсть. Посильнее сжать, чтобы этому ублюдку было как можно больнее. И я кусаю человека. С вскриком солдат чуть ли не взлетает, спрыгивая с меня, – очень криво спрыгивая, наступая на изломанное тело, что не доставляет мне сильного облегчения, – а я безрезультатно пытаюсь перевернуться, так как меня выворачивает. Уж не знаю, что ещё желудок способен из себя вытолкнуть, всё, что в нём было, уже давно красуется на полу. – Хах, такого ты явно не ожидал! – доносится смех с пострадавшего. – А я думал, что он стал покорным, – вторит за ним ещё один голос. – И как ещё не сдался? – Действительно, очень упрямый малец, – подхватывает третий. – Похвальное качество. Но не для врага. – Ублюдок! – тем временем кричит сам человек, стягивая меня с кровати за свисающие ноги. Я стону и изгибаюсь от удара головой об пол. – Я говорил, что ты пожалеешь! Получай, сволочь! – он начинает бить меня тяжёлым берцем по незащищенным рёбрам. Я хрипло вскрикиваю сорваным горлом, а дальше от боли перехватывает дыхание. Я пытаюсь перевернуться на бок, чтобы отползти, или хотя бы свернуться, чтобы смягчить удары, но сил на это нет, и приходится лежать как упал. А солдат продолжает бить, со всей дури опускать ногу по рёбрам. Слышится хруст. С каждым ударом всё громче. Грудную клетку разрывает от непереносимой боли. Мне хочется кричать во весь голос, но я не могу даже вздохнуть, и остаётся только раскрывать рот в немом крике. Разве я могу ещё что-то чувствовать после всего, что они со мной сделали? Разве может быть ещё хуже? Но оказалось – может. Ещё как может. Сквозь бешеный стук пульса в ушах слышится шуршание открывающейся двери, а за ним испуганное: «Вот дерьмо!» Постепенно стихает гомон и смех солдат, а за ними, самыми последними, прекращаются и удары. Я напряжённо растягиваюсь на полу и прерывисто хватаю ртом воздух. На периферии зрения мелькает привычный, но расплывчатый из-за пелены слёз и потемнения в глазах синий силуэт. Отец. И непослушными губами я шепчу ему: «Srung… si».Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!