Маяк

Белегаэр никогда не отдыхал. Шумел, волновался, вгрызался в берега Эндорэ и шлифовал-шлифовал-шлифовал острые неправильные куски камней до идеальной округлой гладкости. Тьелпэ бездумно смотрел туда, где мир рассекала тонкая ровная линия горизонта, и хотел раствориться в нем. Развеяться туманом над Великим Морем. Обо всем забыть. Его идеи рассыпались в прах. Его город лежал в руинах. Его друзья, его мастера, его верные – все они погибли, а те, кто остались живы, прокляли тот миг, когда пошли за внуком Феанора. А кольца… Что ж… Кольца должны были стать его величайшим творением, ни в чем не уступающим Сильмариллам. А стали величайшей бедой, которую он накликал собственной гордыней, глупым мальчишеским желанием превзойти деда и отца. Нельо и Кано молчали, и от этого становилось только хуже. Эрейнион хмурил брови и становился до боли похожим на своего отца. Элронд тоже молчал. Он всегда молчал. За спиной по камням прошуршали шаги, чересчур тяжелые для эльда. −Под твоим взглядом сейчас Белегаэр замерзнет. Тьяра опустилась на прохладную гальку и устроила подбородок на притянутых к груди коленях. Тьелпэ хмуро покосился на свою спасительницу и снова устремил взгляд на Море. Подумалось, что там, за призрачной линией горизонта, лежит Аман. Там ждет бабушка Нерданэль. Если ей еще не надоело ждать блудных детей и внука. −Лорд Келебримбор… − начала было Тьяра, но Тьелпэ совершенно невоспитанно ее перебил. −Оставь, Тьяра. Какой я лорд? −Из рода Феанора? – подняла круто изломанную бровь ведьма, и Тьелпэ усмехнулся уголком рта. Волны мерно бились о берег, накатывали, отползали и снова бились. Остро волнующе пахло солью и водорослями. Тьелпэ облизнул горькие от морской воды губы. −Все рухнуло. – тихо сказал он. – Снова. Сначала погасли Древа, и мы покинули Аман. Потом ушли от Митрим. Потом пал Аглон. После не стало Нарготронда. Ушел на дно целый Белерианд. А теперь нет и Ост-ин-Эдиль. Ничего нет. −Потому что нет ничего вечного. – так же тихо заметила Тьяра. Налетевший с моря бриз дернул ее за короткие черные пряди у висков, и ведьма нетерпеливо смахнула их. Черные глаза смотрели теперь прямо и внимательно. −Вы, эльдар, призваны жить до конца мира, и думаете, что и все остальное будет жить вместе с вами. Но это не так. Люди и вещи рождаются, живут, сколько им отмеряно, и умирают. А после рождаются вновь. И так по кругу, как спицы в колесе. Весь смысл в том, чтобы дать прошлому умереть в свое время. И начать что-то новое с чистого листа. −Что мы можем начать? – губы эльда против воли все еще кривились в судорожной болезненной ухмылке. – Мы только и делаем, что начинаем. От этого устал даже я. Что и говорить о Нельо, о Кано. Особенно, о Нельо. Тьелпэ всем корпусом развернулся к Тьяре, вглядываясь в острое скуластое лицо, отыскивая в нем смутно знакомые черты. −С каждой из вас он начинал заново. – проговорил внук Феанора. – Потому что вы умирали так быстро. −Мы смертные. – пожала плечами Тьяра, словно это обстоятельство ничуть ее не угнетало. – Такова наша доля, и не в наших силах ее изменить. Но мы вправе выбрать, как распорядиться временем, что нам отмеряно. Да, жить и умирать страшно. Да, это больно. Но это так. И мы каждый раз выбираем жить, а не прятаться от жизни и не жалеть себя. −По-твоему, я жалею себя? – хрипло засмеялся Тьелпэ. −Именно этим ты и занимаешься. Тьяра поерзала, удобнее устраиваясь на жестких камнях, и Тьелпэ только сейчас почувствовал, как болит у него все хроа. День клонился к вечеру. Анор медленно и величаво опускался в воды Белегаэра, и его лучи наверняка гладили сейчас лица тех, кто остался по ту сторону Великого Моря. Тьелпэ поймал себя на мысли, что почти не помнит, как выглядел дом деда в Тирионе. Помнил только нежную пену цветущих вишневых деревьев и восьмиконечную звезду над белой калиткой. −Нас побили. – негромко и серьезно проговорила Тьяра. – И у нас есть немного времени, чтобы зализать раны. И всего одна минутка, чтобы себя пожалеть. Но потом придется встать и дать отпор. Госпожа Сумерек поднялась на ноги и потянула за рукав Келебримбора. Государь Эрегиона выпрямился, удержав стон от пронзившей спину боли. Тьяра деловито открутила крышку чертежного футляра, который висел у нее на плече, и потянула оттуда скатанный лист пергамента. Осторожно развернула его. Перед Келебримбором мелькнули ряды расчетов, выписанных ровным крупным подчерком. Скупые четкие линии чертежа сложились в механизм, чем-то похожий на тот, что ставят на маяки. Только сердцем сложной системы линз был Сильмарилл. Внук Феанора глубоко вдохнул. В груди словно судорожно забила крыльями какая-то своевольная и дикая птица, вроде буревестника. В голове вдруг стало пронзительно ясно и чисто. −Вот это ты накрутила. – усмехнулся лорд Эрегиона, принимая чертеж из рук ведьмы. – Да этот прибор с места не сдвинешь. А нам нужна легкая и подвижная конструкция. −Вот ты мне и скажи, мастер, как повысить интенсивность свечения и уменьшить количество линз. – преувеличенно сварливо отозвалась Тьяра. Келебримбор сам не понял, в какой момент в его руке оказался кусочек угля и откуда он вообще появился. Сын Куруфина опустился на колени, устроил чертеж на удачно подвернувшемся большом плоском камне и решительно перечеркнул весь крайний столбец формул. −Упрощать через систему ты не пробовала? – фыркнул он в сторону ведьмы. −Где уж нам, сирым и убогим? В голосе Тьяры отчетливо звенел смех, но Келебримбор его уже не слышал. Уголек летал по пергаменту, перечеркивая, считая заново и выводя новые формулы. Их свет понемногу обретал новую форму. Сильную и совершенную.