I

      В ожидании автобуса паренек, перекинув через плечо лямку рюкзака, ходил туда-сюда, из стороны в сторону, высматривая сверкающие и отражающиеся в снегу фары. Под ногами хрустел выпавший ночью снег. Тихий ветерок гулял по таким же заснеженным и темным полям вокруг, где летом, может, что-то и было, но сейчас скрылось, устроилось в своей берлоге, как утаивается дикий зверь, впадая в спячку.       Температура в последние дни поднималась: столбик термометра приближался к нулю, а оттого по крышам стекали ручьи, бьющие ключами из стоков и водопадами на скатах. Но даже в начале марта, с приходом весны, зима цепкими лапами всячески пытается ухватиться, остаться и продолжить морозить, устраивать снегопады и дикие метели.       С самого утра холод стоял такой, будто январский день, холодный и продрогший, все еще не закончился. А у нас такие дни были, хоть и выдалась зима теплой и, на удивление, очень мягкой (чего в наших краях почти не случалось, ибо здесь, считается, самый губительный для человека климат. Но мы привыкли и даже полюбили такое устройство и порядок).       Редко, каждую четверть часа, в черноте горизонта, где на выезде из деревни не было ни единой уличной лампы (о фонарях и говорить не хочется), показывалась жуткая морда, очертания которой, к слову, рисовались в голове, ибо кроме глаз того чудовища ничего разглядеть и не получалось. Да и не чудовище это было. Иногда. Как-то, может, покажется что-то с глазами добрыми, а как-то, может, со злыми и острыми, соколиными. И мчались эти глаза, приближались и горели ярко-ярко то желтым, то белым. И так быстро неслись, исчезали за бугорком и появлялись вновь, что невольно начинал пятиться, уже опираясь о что-то металлическое и даже через куртку холодное, железное. Проносилась машина, проскальзывая шинами по оледеневшей дороге.       А в этот раз за ней еще одна, но чего-то помедленнее. Встала та, что вторая, рядом с остановкой, куда-то в расчищенное место на обочине, докуда сумели добраться огромные снегоуборочные. Из черного окна, сливающегося с фоном, показалась голова. Свет от фар осветил заграждения, за ними снежное поле и озеро. — Ты чего здесь в такую рань? Заблудился? — крикнул хриплым голосом мужчина, до сих пор остававшийся в тени. — Д…да нет, — бормотал парень, запинаясь, — нет. Я автобус жду, до города. — Они так рано не ходят, еще шести нет даже. — Мне на первый, я…я здесь жду. — Ну, жди. Скоро, может, поедет, — покопошившись в салоне, он развернулся, выехав на дорогу, и, сравнявшись, уже закрывая окно, добавил: — не мерзни.       Поднялся дым, быстро растворившийся в толще морозного воздуха. Машина, мигнув задними фарами, переехала мост и скрылась за поворотом. «Автобус скоро будет», — проскользнуло в голове.       Пройдя за остановку, куда посветил фарами водитель, парень, натянув варежки, уперся ими в холодные барьеры, за которыми по крутому склону можно попасть на замерзшее озеро. Вон, в домиках по берегам горит свет: кто-то бегает, мелькает в окнах, кто-то задергивает шторы и занавески. Тьма рассеивается быстро, но снова нагнетает. Очищенное проходившими рыбаками озеро заблестело. Из-за туч выползла луна, а вместе с ней и звезды, до сих пор прятавшиеся. Кромка льда, припорошенная снежными островками, отражала в себе небо, а наваленные по берегам сугробы, в местах, где обычно росли камыши, бросали во все стороны лунные лучи; настоящие блестки звездной пыли рассеивались в низинке.       В одной из сторон, по которой дома и дачки не строили, среди размашистых деревьев, скрывающих собой мертвые поля, хрустнул то ли снег, то ли веточка. Шустрые глаза кидались в неизвестность, улавливали мельчайшее движение — видно не было. Уже отчетливый звук, обычно слышный, когда проваливаешься в сугроб, тихо приближался, затем останавливался и снова шел, но уже в направлении неизвестном. Парень окинул взглядом озеро, затем сугробы и островки — вот оно что! По белым буграм пробиралась черная собака: она нерасторопно шла наперерез, не обращая на наблюдателя никакого внимания, останавливалась, внюхивалась и прислушивалась. Иногда дворняжка (у нас-то здесь других и не водилось) вслушивалась в дальний, очень далекий шум: это за километры отсюда шумела трасса — проносящиеся по ней машины. Начав шествие, уже посередине озера, где все расчищено, собака вдруг принюхалась с большим интересом (она поднимала морду, вертя носом). Идти перестала; медленно топталась на месте и что-то высматривала, пока не соприкоснулась взглядом с парнем, от такого пугающего движения даже слегка попятившегося назад. В горле стал ком. Напряженное молчание достигло апогея. Под звуки дрожащего сердца ветер дунул с такой силой, что выгнуло дорожный знак. Металлический скрежет отвел оба взгляда: нарисованный сине-белый автобус вернулся в исходное положение. Сделав пару шагов вперед и попытавшись найти блуждавшего в ночи зверя, ничего не вышло — зверя уже не было, только что-то мохнатое юркнуло через покосившийся забор одного из тех дальних домиков. «Жуть-то какая».       И снова все замерло. Вот только за мостом, ведущим выше (ибо местность здесь холмистая), за домами, от которых остались лишь крыши, зажглись уличные лампы и фонари. «Скоро уже будет». В самом деле. Когда в ночи выходишь из дома и идешь по узенькой улочке, фонари горят только на «кольце» (у нас так звали единственный перекресток, где школьные автобусы брали детей и увозили в соседние деревни). За кольцом всегда непроглядный мрак: на главной дороге, въезде, следовало бы поставить хоть один светильник. А почему? Когда кончались дома по обеим сторонам, начинался пустырь, к которому вел небрежный склон, совсем избитый и вырытый на щебеночной дороге. Приходилось идти аккуратно, чтобы не провалиться, идти так до тракта, а уже с него по мосту вниз — к единственной остановке, с которой получилось бы доехать до города.       На горизонте кто-то показался. И показался этот кто-то со стороны дачных домиков, реденьких и печальных. Парень, проезжая здесь и дальше (тянулся дачный поселок далеко), не любил особо заглядываться в окно. Признаться, не самое ведь лучшее место для житья. А люди умудрялись на территории маленькой сарайки делать двухэтажные домишки, куда потом приезжали на все лето, где жили и, думается, жить не хотели. И этот кто-то, проживающий здесь, не мог даже позволить самый затрепанный домишку на окраине. «Дедуля какой-то, может, пьяный», — подумал он справедливо, ведь пьяниц в последнее время встречалось очень много, а этот еще и шатается из стороны в сторону. «Неужели домой не попал и всю ночь так шатался? — продолжил дорисовывать образ незнакомца по его походке и тому, что он мог делать здесь в такую рань. — Хотя, обморозился бы он так, что и встать бы не смог, а может…вот что он хромает». Это был дедушка, в самом деле, очень потрепанный и опрятностью не отличающийся, однако тихий и совсем не похожий на гуляку. Он подходил медленно, а уже у самой остановки встал поодаль, потирая руки. Замерз.       Одиночное пребывание здесь с приходом попутчика в дорогу (иначе бы куда он стоял здесь? Не ловить же транспорт, кроме как общественный) отличилось разговором, ведь дедуля, пингвином переступаюший с ноги на ногу, заговорил: — Тоже в город? — Д…да, тоже, — заикнулся то ли от стеснения, то ли от слипшихся губ. — И куда это такие вы все ученые? — кряхтел он тихо себе под нос. — У нас здесь школы уже не подходят, нужно в город всем. — Я здесь учился раньше, но потом учителей в школе меньше хороших стало — вот и перевелся. — Да ну вас! — махнул он. — Хороших… А сейчас что? Плохие? — Не знаю. Но меня плохо учили. — Кто хочет, тот научится. Ты-то, небось, хочешь? — Хочу. Поэтому и перевелся, — заявлял с гордостью, принимая слова незнакомца за попытку оскорбить или задеть. — Ну, раз хочешь, так и учись хорошо, а то вот, — дедушка провел рукой в черноте, видимо, указывая на окружающие их печальные домишки и пейзажи, — останешься здесь. Тебя звать как? — Евгений. — Женек, значит. Очень приятно, Евгений, — он протянул варежку, в движении оголяя руку, — Арсений.       Женя смотрел на того исподлобья, часто моргая и бровями поднимая с глаз шапку. Гость из тьмы уже не выглядел устрашающим, загадочным — он был добрым, потому что доброжелательно улыбался, улыбался, растягивая улыбку, так, как неискренний человек, желавший зла или думающий о чем-то, намеревавшийся совершить злодеяние, улыбнуться бы не смог. От неровного дыхания на густых седых усах росли маленькие желтоватые в свете луны сосульки; такие же тянулись из обеих ноздрей, цепляясь за черные волоски, придававшие дедуле вид мудреца, ибо разрослись они, должно быть, до бороды, за шерстяным шарфом которую не увидеть. Паренек посмелел, почувствовал разливающееся тепло по телу, сравнимое с облегчением. — А чего вы так рано? Тоже в город?       Арсений улыбнулся, поигрывая почти сросшимися бровями: — А я и не автобус жду. Я так, гуляю с утра пораньше, — он помолчал. — Старый уже ведь — не спится. — Я так каждый день стою, а вижу здесь вас впервые. — Потому что, смотри, — он снова ткнул то ли пальцем, то ли всей ладонью (в перчатке не разобрать ведь) в темноту, снова, — живу я вон в том домике, самом дальнем, видишь? — Вижу. — И хожу я по той освещенной дороге. — За всеми холмиками и домиками тянулась райская аллея ослепительно ярких белых огней. — Часто хожу там, потому что спокойно, тихо. Автобусы разве что ездят, но это даже хорошо, а то, бывает, заблудишься у себя в голове, бродишь там, думаешь всякое и знать не знаешь, что забрел так далеко, как еще никогда не забредал. А посторонний шум полезен: он мне долго думать не дает, потому как думать-то хорошо, но и в чем-то хорошем меру знать нужно. Ходишь себе рано-рано, солнце еще не встало. Вроде, знаешь, еще и ночь, но чуешь, чуешь всем собой, что близится рассвет, близится заря. Ее я и встречаю. Почти всегда. — И вам так нравится смотреть на зарю? — Каждый раз, хоть и видел ее столько, что не счесть. А ты? В окно по дороге не смотришь? — Смотрю, но оно ведь грязное всегда, замерзшее — не видно в нем ничего, только как краску разлили. — Да, — сбавив тон, растянул дедушка, — зарю смотреть нужно. Особенно вам, молодым. — А зачем? — Зачем…как зачем? Потому, думаю, что это красиво. Мы ведь редко на что-то красивое смотрим. На что-то истинно красивое и прекрасное, такое необъятное, что невозможно понять, в чем невозможно уловить ту самую деталь, мельчайший штрих, взглянув на который, скажешь: «Да, это красиво». В расплывчатом зареве этого нет, словно мы и не должны понимать, зачем туда смотрим. Это как море, могучая стихия, или пламя. — Женя смотрел с непониманием, но старался уловить хоть что-то, убедить себя в понимании, хоть и повторит мысль уже бы не сумел. — Я и сам не понимаю. — Сегодня будете отсюда ее смотреть? — Сегодня отсюда. Завтра, думаю, тоже. Здесь темно, тихо. Гораздо тише, — после молчания он закончил. — Не стой здесь, если он не придет — замерзнешь. Лучше иди по дороге к городу, разгони кровь, а когда автобусные фары увидишь, так руку протяни — он остановится, хоть где. — А вы куда пойдете? — Дальше. На холм, — он уже обогнул остановочный карман и, повернув голову, сказал: — Прощай, Женя. — До свидания, Арсений.       И снова холод пожрал, когда черная спина исчезла в тьме, накрывшей с ног до головы. Подул ветер, острыми лезвиями проносящийся по щекам: скрылись звезды, скрылась луна, спрятав ей же открывшиеся элементы окружения, композицию пейзажа, который, будь он в самом деле, отражал бы исключительно душевные терзания автора, передаваемые через резкие линии и пугающие очертания неаккуратно нанесенных мазков. Женя отвернулся, посмотрел в сторону дороги, откуда пришел, — и без раздумий зашагал вдоль металлического барьера, не отрывая глаз от белого свечения. «Может, и я дойду до зари, увижу «это» красивое».