Часть 1

Старая дверь скрипнула. Луи понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с духом и войти внутрь. С первой секунды её напугала такая несвойственная дому в это время суток темнота. И тишина. В этой тишине шаги отдавались гулким эхом. Или это так громко билось её собственное сердце. Вот они — ещё крохи. Луи семь, Лине пять. Вдвоём они сидят в тени раскидистого дерева и потягивают из красивых стаканов приготовленный мамой Лины холодный лимонад, спасаясь от вездесущих солнечных лучей и жары, заставляющей выступать капельки пота на их детских личиках. Они смеются своим заливистым беззаботным смехом, сочиняя очередную сказку. На этот раз, кажется, две храбрые принцессы (волосы одной — непременно рыжие, а второй — каштановые, что бы они такое ни сочинили) отправляются побеждать ужасного дракона. — Но они не могут убить его! — возмущается Лина. — Дракон не виноват! Не будут они убивать! — Хорошо-хорошо, — с тёплой усмешкой соглашается Луи, — они запрут его, ладно? В огро-о-о-о-омном замке! — И будут навещать! Каждую неделю! И кормить стейками! И беконом! В ответ Луи только снова хохочет и зачем-то обнимает подругу. Нужно было пройти ещё несколько шагов по этому непростительно скрипучему полу, прежде чем Луи окажется перед входом на кухню. Она не входила туда пару лет, но всё равно помнила эту комнату, будто была там вчера. Они постарше. Луи девять, Лине — семь. Они сидят за кухонным столом, который ещё высоковат для Лины, так что ей приходится класть подушку на стул. Мама Лины испекла чудесный вишнёвый пирог, который они с удовольствием и поглощают, запивая горячим какао. Они, кажется, хотели сбежать в комнату Лины и сыграть в «Крокодила», но туда с пирогом и какао нельзя, так что играют они прямо на кухне, смеясь над нелепостью собственных объяснений, а мама Лины только смотрит и улыбается. Открыв дверь на кухню, Луи с трудом подавила вопль ужаса. Тут будто прошёл торнадо. Стол оказался перевёрнут. Одна ножка отломлена и брошена у разбитого окна, на звук которого и спешила Луи. Поломанные стулья свалены в кучу. Но среди этого хаоса нет самого важного — Луи не видела ни одного обитателя дома. А что бы тут ни произошло, и Лина, и её мама сейчас должны бы быть здесь. От этой мысли паника захлестнула ещё сильнее. Но Луи, подавив её, поспешила сквозь жуткие разрушения к двери в гостиную. Луи одиннадцать, Лине — девять. Луи сидит в этой гостиной на мягком диване уже, кажется, пару часов, но Лина не выходит. Лина не откликается на её зов, как бы громко Луи не кричала. От бессильной злобы она сжимает подушку дивана так, что белеют костяшки пальцев. Ей хочется кричать оглушительно громко, чтобы услышала не только Лина — чтобы слышно было на другом конце Британии, хочется обнять эту подушку и рыдать-рыдать-рыдать, пока она не выплачет всю свою боль, всё одиночество, так неожиданно на неё свалившееся, подло подкравшееся со спины — она ведь не может, никак не может остаться без своей Лины! Лина всегда была половинкой её жизни, и представить себя вот так, совсем одну, без лучшей на свете подруги — совершенно невозможно. Но на столе лежит записка, где её неровным почерком написано только одно слово: «Уходи». И Луи больше всего на свете хочется, чтоб это оказалось неправдой, глупой шуткой, но Лина уже пару часов не отвечает на её упорный зов. Ей хочется броситься вверх по лестнице, к Лине в комнату и потребовать объяснений, но вместо этого она встанет и уйдёт, прикрыв за собой дверь. Луи смахнула слезу. Сейчас не время. Но, стоя у двери в гостиную, где она не была с того самого дня, Луи не могла не вспомнить всё это. В следующую секунду, правда, все воспоминания отошли на второй план. То, что она увидела, не укладывалось в голове. Эта комната тоже выглядела как иллюстрация последствий стихийного бедствия, но Луи едва ли обратила на это хоть малейшее внимание. Потому что не это было самым жутким. Рядом с разбитым экраном телевизора в неестественной позе лежала мама Лины. Она выглядела изломанной куклой, а по лбу к щеке стекала струйка ещё не запёкшейся крови. Её крик наверняка слышали на другом конце городка. Эта женщина, часть её самых тёплых детских воспоминаний, теперь мертва. Мертва! Луи не могла в это поверить, хотя сомнений не оставалось. По щекам Луи стекали непрошенные слёзы, но она даже не осознавала, что плачет. Плачет над мёртвым телом матери своей бывшей лучшей подруги. — Что, пришла посмеяться надо мной? — Вдруг услышала она надломленный от боли, но такой родной голос, исходящий из середины странного чёрного вихря. — Лина… — только и смогла выговорить она — Ну так смейся! Издевайся! Давай, вперёд! Чего молчишь-то?! Испугалась? А ты не бойся, смейся! — Лин, почему? — Луи хотелось спросить: «Почему я должна над тобой смеяться?», но она не находила в себе сил произнести фразу до конца. — Будто ты сама не представляешь! — Нет, — Почему-то шёпотом произнесла Луи. — Нет, не представляю. — Потому что я — волшебница! Колдунья! Ведьма, понимаешь! — Прокричала Лина с надрывом. — А ты — нормальный человек! Ты не можешь надо мной не смеяться! — Лин… Ты в порядке? — Только и смогла она выговорить, пока в голове билась мысль: «Колдунья? Волшебница? Как это вообще возможно?» — Вот! — Продолжала кричать Лина. — Даже ты считаешь, что я сошла с ума! Луи хотела в ответ прокричать: «Нет! Ты всё неправильно поняла!», хотела объясниться, хотела успокоить Лину, может — обнять впервые за несколько лет. Но не успела. Лине — пять. Она только что заставила зависнуть в воздухе красивый стакан, выпавший у мамы из рук, чтобы он не разбился. Лина даже не понимает, что именно она сделала, пока мама не начинает визжать. Громко, так, что Лину трясёт от испуга. А потом мама отвешивает Лине подзатыльник такой силы, что в голове путаются мысли, и Лина слышит только: «Ведьма! Выродок! Сатанинское отродье!» Лине — семь. Её мама снова кричит, называет её тварью, не заслуживающей божьей милости, и замахивается на неё. А Лина только плачет. Она только что починила мамину любимую вазу, которую случайно разбила до этого. Ведь маме правда очень нравилась эта ваза! Если она, Лина, её сломала — значит нужно починить! Она даже не сообразила, как осколки собрались в целую вазу, но была невероятно рада. Ведь мамина любимая ваза спасена! Но мама не рада. Она только кричит: «Тварь! Отродье Сатаны! Я выбью из тебя всю твою чертовщину! Я ведь предупреждала, чертовка, я приказывала тебе прекратить!» — и с этими словами отвешивает Лине звонкую пощёчину так, что та падает на колени, не в силах устоять на ногах. Лине — девять. Мама убеждает её, что никто не будет общаться с колдуньей. «Лина, понимаешь, они — нормальные! Нормальные люди! А ты — дьявольское отродье! Они говорят с тобой только чтоб смеяться, понимаешь, смеяться над тобой, Лина! Издеваться! Ты глупа, если веришь в обратное!» И от этого так горько. Выходит, даже Луи, эта прекрасная Луи, её лучшая подруга, на самом деле просто смеётся над ней? Эта мысль причиняет столько боли, что Лина не может не плакать. На следующий день она найдёт в себе силы только написать записку из одного слова: «Уходи», — и положить её на стол в гостиной, зная, что там Луи обязательно её увидит и всё поймёт. Лина остаётся в одиночестве, наедине только с мамой, бьющей её за любые намёки на магию, и магической силой, которую она всеми силами старается подавить. Вот только волшебство по-прежнему внутри неё, лишь приняло уродливую форму обскура и пожирает Лину изнутри. В гостиной небольшого дома — два трупа. Невдалеке от изломанного тела женщины — изуродованный труп тринадцатилетней девочки. Когда в дом войдёт полиция, они объявят, что произошёл взрыв газа, из-за которого погибли три человека: мать, дочь одиннадцати лет и её подруга тринадцати лет, жившая по-соседству. Но третьего трупа нигде нет. Только тело Луи, которая теперь навсегда останется тринадцатилетней, покрывает непонятно откуда взявшийся пепел. В этом ужасном хаосе так никогда и не будет найдено странное письмо с приглашением в школу чародейства и волшебства. Да и никогда оно уже не понадобится той, кому было адресовано.