Ретроспектива двенадцатая

Признаться честно, мне даже сейчас сложно собраться с мыслями и рассказать кому-либо о том, что произошло в тот день. Мы потеряли множество хороших воинов в попытке предотвратить расползание самого пространства. Скажу одно: Ордену Фаэтона никогда прежде не встречался такой соперник. Соперник без злости и привязанностей. Мы смело сцепились с самим научно-техническим прогрессом и обезумевшими от ярости Мигрирующими Охотниками, без разбора нападавшими на своих и чужих. Всё рвалось на части: миры, сознания, социальные связи, привязанности, а в моём случае ещё и ментальное тело Холли Уитни. Мне было 18, и оба известных мне мира готовились рухнуть, утянув меня в пропасть. Легко говорить «Не сдавайся», «Не поддавайся обстоятельствам», но не когда одна реальность закапывает тебя заживо, а другая решает, что ты всё равно потеряна для мира, а значит, надо напоследок выжать из тебя хоть что-то мало-мальски полезное. Я охраняла группу имажинёров, латавших нестабильную плоть пространства, когда Юнон сказал мне, что Старейшины хотят меня видеть. – Дирк тебя прикроет, – прозвучало в моём левом ухе, но в ту ночь я уже лишилась способности мыслить логически. Казалось, у меня работал исключительно рептилий мозг. Дирк прикроет? Ну и отлично. Я опустилась на четвереньки, не понимая, почему мой волчий облик дымится, а с лап будто стекает что-то чёрное. Или показалось? Я не хотела выяснять правду. Нам постоянно говорили о Стремлении, но при этом ни разу не заикнулись о том, что становится с теми сновидцами, которые его теряют. А зря. Быть может, я бы вовсе отказалась обзаводиться подобным чудом. – Мне сделать что? – безвольно пробормотала я, глядя на сложенные руки Старейшин. Вы замечали, что когда люди нервничают, их передние конечности превращаются в настоящий театр немых актёров? Вот тогда я была зрителем: смотрела представление «Уломай дуру броситься на амбразуры». – Мы понимаем твоё состояние, Холли. На тебя многое свалилось. Но пойми: мы обязаны выиграть эту битву, даже пойдя на жертвы. Да что говорить – мы итак на них идём! – Акуни, – негромко произнесла я. Девчонка из моего потока, моя подруга, обожавшая кошек, была убита у меня на глазах осатаневшим Мигрирующим. – Акуни Мао? Мы можем надеяться, что она вернётся в виде Отпечатка. Я цинично улыбнулась одной половиной рта. Могут надеяться – это всё, что они реально могут. А, погодите, не всё: ещё им по силам бросать нас на верную смерть, вдруг выйдет что задумано? – Дисбаланс между виртом и хораем возник из-за того, что учёные реального мира смогли написать код одного из детёнышей Мигрирующих. Его стая рвёт и мечет, тогда как он хочет к маме, и ситуация накаляется с каждым часом. Я закивала с равнодушием деревянного болванчика. Слышали, знаем. Чего уж: видели. – Если ты отпустишь своё Стремление, у тебя хватит сил преодолеть барьер и забрать детёныша. – А я-то думала, вы шутите, но со второго раза как-то не смешно, – мои волосы цвета пепла были растрёпаны, и, должно быть, в моём виде уже тогда просвечивало нечто демоническое. – Холли, – воззвал ко мне Юнон, приставленный, будто санитар для буйнопомешанного, – Ты не обязана этого делать, но… – Что? – я подняла глаза, обводя взглядом все эти достопочтенные рожи, – Моя любовь всё равно умирает? Попросить кого-то пожертвовать своим подлинным стремлением жестоко? А моя боль окупится победой? Они молчали, не зная, что сказать. – Я всё сделаю, – бесцветным голосом сообщила я, выходя прочь, и, остановившись перед Юноном, вручила ему свою меркабу, абсолютно молча: лишившись Стремления, я уже не хотела путешествовать по иным мирам. Как я дошла обратно до Дирка – понятия не имею. Кажется, я попросила его отойти как можно дальше и оттащить стольких наших соратников, сколько он сможет, прервав эти бесконечные «Я тебя не брошу». А потом воззрилась на небо, текущее от многочисленных ран, словно часы Сальвадора Дали. Отпустить. Вот так просто. Для меня эта любовь оставалась настоящей, моей первой, что бы кто ни говорил. И место, где я думала об этом, не имело никакого значения. Я могла бы описать весь ужас положения, в котором бились мои соратники, их крики, разорванные связи с носителями, спазматические аниморфозы, скрежет доспехов и звон оружия, но у меня внутри уже итак помещался целый ад, и я не была готова сполна нырнуть в ещё один. Когда я нашла в себе силы тказаться от мечты, я думала, что вспыхну прямо там, как аурора бореалис. Но, как оказалось, это был не единственный сценарий. Смешно, но в ту секунду мне показалось, что в голове раздалось «Пок!» – такой звук бывает, если вытащить пробку из переподненной ванны. Вот только за пределы сосуда устремилась не вода, а яростное тёмно-синее пламя, принявшееся жрать всё, что находилось в его зоне доступа. Мой доспех, а следом и моя одежда сгорели, волосы раскидались длинными прядями – элокешами. В тот миг во мне пробудилась дремавшая реинкарнация богини Кали, но я ещё не дала ей спуску. Я перенаправила энергию на это чокнутое небо, и там, далеко-далеко, уловила сигнал чешуйчатого птенца. А потом я прыгнула вверх, словно ракета, изувечив суставы и сухожилия. Я горела с ног до головы, а мои внутренние органы превращались в жидкое олово. Я почти ослепла от вспышки прорванного пространства, и ориентировалась исключительно на ментальный сигнал. И я нашла его. Обернула в глифы, словно посылку. Мелкий Мигрирующий к тому времени наорался до хрипоты и почти не сопротивлялся. Понимал, зачем я его архивирую. По ту сторону реальности не случилось вообще ничего: разве что пропал любопытный код, только и всего. А в вирте я швырнула птенца прямо в гущу его стаи, к мамаше, и изменила траекторию своего падения так, чтобы рухнуть в Пустошах, а не на головы соратников. И тогда – только тогда, пробив кратер, который позднее послужил фундаментом моего кусочка города и Шпиля, я разрешила себе скинуть износившуюся оболочку нашей с Голем матери, которую звали Холли Уитни. Пока я корчилась в своём анамнетическом мешке из крови и пламени, успокоившиеся Мигрирующие покинули место сечи, а небо стало самым обычным небом. Ценой сотен жертв, эта битва была выиграна. Никто не заметил ещё одну, мою. Это уже не имело никакого значения.