Часть Первая

Самое грустное на свете? Теперь я знаю точно — это сломанная скрипка. Во всяком случае — скрипичный футляр с торчащими из него обрывками струн заставил сжаться мое сердце. В кювете, вцепившись пальцами в сухую траву, лежала девушка. Задранная юбка открывала красивые бедра. Мертвая скрипка принесла мне беду. Точно какой-то рок вел меня сюда. Незадолго до этого мне вспомнилось мое детство. Его воскресила эта испанская ночь, полная светлячков и бабочек, с тихим шумом разбивавшихся о мое ветровое стекло. Мне вспомнились вечера, когда перед сном я вдыхал сладкий аромат старых лип, которые росли за нашим домом. Каждый вечер я долго шел, завороженный тревожными тенями, которые собирались на фоне бледного ночного неба. Воздух дрожал от тысячи пляшущих насекомых, я наблюдал волнующую фарандолу ночи. Я думал об этом утерянном времени. Мои фары вспаривали тьму, как светящийся лемех. Дрожал теплый воздух. Шумело море. Четверть часа, как я выехал из Барселоны и катил по тому участку дороги, которым так гордятся испанцы, хотя это каких-то двадцать километров, потом опять полно коварных колдобин. Я жил в скромной гостинице на побережье в Кастельдефельде. Гостиницу «Каса Патрисио» содержала пара стариков каталонцев. Кухня была не лучше и не хуже, чем в других местах, а что жилище было крохотным, то близость пляжа все искупала. Я открывал глаза и видел море, его гулкий голос звал меня, когда солнце жгло, как раскаленная печь. Идеальный отдых. И вдруг все изменилось. И все из-за этого силуэта, выскользнувшего из темноты ночи навстречу белому свету моей машины. Тормозил я смертельно, изо всех сил, — доля секунды вслед за этим показалась мне длиннее прошлой жизни. Я замер от своего немого крика: «Я убью ее!». Не было никакой возможности избежать столкновения. Мысль движется со скоростью света. Меньше, чем за секунду тысяча вопросов пронеслись в моей голове. И первое, что я спросил: откуда взялась она в такое время на пустынной дороге, да еще со скрипкой? И какая сила потащила ее под колеса моей машины? И за какие-такие грехи Господь посылает мне такое наказание? Не было ни одного свидетеля способного подтвердить, что это самоубийство. А потом был удар. Удар был мягче, чем удар бабочки о ветровое стекло. Удар, от которого заныло все мое естество. Мотор заглох. Стало тихо. Я сидел без движения. Все вокруг замерло. Я погрузился в какой-то застывший хаос, и шум моря больше не проникал в меня. Когда я очнулся, я увидел свои дрожащие руки. Это были чужие руки, я с трудом оторвал их от руля. Потом открыл правую дверцу и вылез наружу. Вечерний воздух вернул мне жизнь. Я увидел на асфальте раздавленный скрипичный футляр и был уничтожен этим зрелищем. Слезы подступили к горлу. Я хотел было заплакать, но не смог. Девушка лежала на обочине. Она выглядела беззащитной, как будто доверилась смерти, как усталый путник доверяется сну. Я склонился над ней, и ко мне вернулось спокойствие. Мне еще никогда не приходилось кого-либо осматривать и я чувствовал себя неловко. Я не знал с чего начать и не решался прикоснуться. Ее волосы, освещенные фарами, казались совершенно белыми. Я попытался нащупать сердце и тотчас нашел его, оно словно притягивало мою руку. Девушка была жива! Почти болезненная радость пронзила меня. Я осторожно перевернул ее на спину. Она была прекрасна. У нее были длинные белые волосы, азиатские скулы, идеальный нос и чудесные губы. Она лежала с закрытыми глазами и почти не дышала. И вдруг застонала. «Сделай же что-нибудь», — сказал я себе. Я обнял ее за шею и, подхватив колени, одним движением поднял ее с земли. И чуть не опрокинулся вместе с ней. Прижав ее к груди, я дошел до машины. В машине я рассмотрел ее. Грубая рана на локте, несколько синяков на руках и ногах и шишка чуть выше виска. Больше ничего не было… Однако я не спешил радоваться. Я включил зажигание. Мотор, как ему и положено, чихнул и завелся. Я тронулся и что-то хрустнуло под колесами. Это была скрипка. Я ехал по ночной дороге, еще толком не зная, что делать дальше. Я был в Испании в первый раз и мог сказать по-испански только «здравствуйте» и «до свидания». Я не решился везти девушку в госпиталь в Барселону. Папаша Патрисио казался единственным, кто мог мне помочь. До Кастельдефельда было не более десяти километров и я решил ехать туда. Когда мы подъехали к гостинице, там было еще светло. У меня отлегло от сердца. Внизу была большая, беленная известью комната, служившая столовой. Сторона, выходившая на пляж, была застеклена, а остальные сплошь состояли из многочисленных зеленых дверей, ведущих в комнаты постояльцев. Комнаты были чуть больше душевой, бедно обставленные. Только кровать и стул. Они больше напоминали кельи. Эти ниши были уготованы только для сна и вызывали желание подольше побыть на пляже, усеянном мелким кустарником. Сезонная прислуга «Каса Патрисио» спала прямо на матрасах, разложенных на ночь в столовой. В глубине была большая ниша, закрытая железной дверцей, служившая баром. Папаша Патрисио опустошал свою двадцатую ежевечернюю бутылку пива. Когда я вошел, он кивнул мне, не поворачивая головы, продолжая потягивать пиво. Папаша Патрисио был маленький старик с голубыми глазами и тонкими седыми волосами, зачесанными назад. Он поставил бутылку на узкую стойку и вздохнул. На его красноватом лице появилось шаловливое выражение. Он подмигнул мне.  — Позабавила Барселона, — спросил он хрипло, — китайский квартал, а? Вместо ответа я знаком попросил его выйти со мной. Он перепрыгнул через слуг, храпящих на тонких матрасах, и мы вышли. Я оставил открытой дверь машины. Было светло. Уже с порога можно было рассмотреть раненую, лежавшую на сидении. Она была похожа на святую в стеклянном склепе. Патрисио отпрянул. Он пробормотал что-то по-испански, чего я не понял, и побежал к машине. Рубашка тут же прилипла к его потному телу. Подойдя к машине, он оглянулся. Шаловливое выражение исчезло, теперь это был суровый каталонец, с лицом сухим и твердым, как самшит.  — Она выбежала на дорогу прямо перед моей машиной… Он покачал головой.  — Доктор… — прошептал я.  — Да… Мы вытащили девушку из машины. Ее одежда была белая от пыли. Голова свешивалась на плечо. Шишка чуть повыше виска была почти фиолетовой.  — У Вас есть еще комната? — спросил я. Патрисио кивнул. Он бережно держал ноги девушки и шагал по направлению к дому. Мы прошли столовую, не разбудив слуг. Патрисио толкнул ногой зеленую дверь и мы положили девушку на постель. Осторожно, как ребенок опускает парусник на воду. И тут Патрисио расстегнул своими толстыми пальцами набивную блузку и начал ощупывать ее грудь. Это взбесило меня, и я резко убрал его руку.  — Доктор! Доктор! — опять сказал я.  — Да… я иду, — буркнул Патрисио. Он вышел, бормоча что-то неясное, дожно быть не очень лестное для меня. Минуту спустя я услышал, как стреляет мотор его велосипеда. Ноги перестали меня слушаться, и я повалился на пол. Мои руки дрожали, как сухие осенние листья. Я молил Господа: Господи, сделай так, чтобы все было хорошо. Почему она не приходит в сознание? Почему? Я вышел из комнаты и, проходя мимо стойки, прихватил бутылку мистера Джина. Мистер Джин — английский турист, прозванный так обитателями гостиницы за то, что выпивал каждый день ровно бутылку джина. Он появлялся в баре сразу после завтрака, и папаша Патрисио подливал ему вплоть до закрытия гостиницы. Обычно он приканчивал бутылку, но в этот вечер оставил почти стакан. Я залпом, из горлышка, выпил. Патрисио вернулся через четверть часа в сопровождении сельского врача. Воистину, это был странный врач. В своей одежде из тонкой грубой материи он был похож на разносчика. Он был плохо выбрит и в круглых железных очках, дужки которых заменяла простая проволока. Он присел на краешек кровати, чтобы осмотреть девушку. Он бесстрастно ощупал ей голову, грудь, руки. Он почти раздел ее к концу осмотра, и я почувствовал, что краснею. Ее тело было великолепно. Он закончил осмотр и покачал головой.  — Не так уж плохо, — сказал он. Потом промыл и перевязал ее раны. После чего потребовал пятьдесят песет, которые аккуратно, жестом скупца, сложил и убрал в карман. Карман застегнул на пуговицу.  — Hasta manana*!  — До завтра, доктор… Я нашел его диагноз — нелепым, а помощь — ничтожной, но ничего не сказал. Когда он ушел, я укрыл девушку и прикоснулся губами к ее лбу. Лоб был холоден. Девушка спала.  — Ложитесь, — приказал Патрисио, указывая мне на дверь моей комнаты.  — А полиция, — прошептал я. Патрисио нахмурился. Это слово смутило его. Он переминался с ноги на ногу, от него пахло потом, красное испанское вино оставило в уголках его рта фиолетовые следы. Должно быть, он думал о карабинерах, которые каждое утро заходили в гостиницу пропустить пару стаканчиков.  — Manana, — сказал он. «Manana», будет время подумать… В Испании не торопятся. Эта страна живет завороженная своим великим прошлым, ничуть не захваченная головокружительностью настоящего. Я в последний раз посмотрел на девушку. Она спала. Длинные белые волосы заменяли ей подушку. Старинные легенды и баллады оживали в моей памяти. Она была сказочно хороша. Я мог бы провести всю ночь, рассматривая ее, как потрясенный скульптор не может оторвать взгляда от мраморной статуи, рожденной его резцом. Manana! До завтра… Завтра, может быть, я узнаю. * * * Я тщетно пытался заснуть. Ёнтан, гостиничный пес, без конца лаял на рыболовные суда, огоньки которых придавали заливу сходство с освещенной границей. Мне было тревожно. Во мраке моей маленькой комнаты я мысленно, вплоть до мельчайших подробностей, восстанавливал происшедшее. Забыться не удавалось… И все повторялось с отвратительной очевидностью. Я открывал глаза, но видения не исчезали. Я вновь и вновь видел серую дорогу, изгородь из мастикового дерева и этот силуэт, этот невозможный силуэт, летящий под колеса. Я превращался в педаль тормоза. Я превращался в стальной прут. Удар! И только одна фраза стучала в висок: «Пусть будет жива! Жива! Жива!». И опять перед глазами возникал раздавленный скрипичный футляр. Как будто подсознание воскрешало то, что прошло мимо сознания. Я видел черные ключи, обрывки струн, пурпурную обивку футляра… Наконец я уснул. Вернее, погрузился в сон, глубокий, как Средиземное море. Проснулся я от пения слуг. Их было трое: Тэхён — ленивый официант, Дженни — мойщица посуды, и Чимин — придурковатый подросток, делавший все и ничего, единственная польза от которого заключалась в том, что он позволял папаше Патрисио срывать на себе усталость и раздражение. Слуги распевали безнадежные, как сама жизнь, фламенко, от которых я обычно спасался бегством в душ. Я открыл глаза и обнаружил свою печаль на прежнем месте. Я вскочил с постели и босиком прошлепал в соседнюю комнату. Слуги смотрели на меня с удивлением.  — Амиго? — спросил меня Тэхён.  — Да… Я толкнул дверь. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и рассматривала синяки на руках. Когда я вошел, она подняла голову и я впервые увидел ее глаза. Дикие, с золотыми бликами, они придавали смысл ее красоте. Они были лучшим подарком, который могла ей сделать природа. Она смотрела на меня в упор. Появление в маленькой комнате мужчины в пижаме, должно быть, ее смутило. Я улыбнулся ей, думая с чего бы начать. И, конечно же, сказал самые банальные слова, какие мог сказать только такой дурак, как я.  — Вы хорошо спали? Она не ответила. Ее горящие глаза проникали мне в самую душу. Страстное желание понять что-то было в них.  — Это я… я зацепил Вас этой ночью, мадам… Машиной… Как Вы себя чувствуете? Внезапно я понял, что обращаюсь к ней по французски, и замолчал. Слуги неподвижно стояли в дверях с удивлением разглядывая незнакомку. Бледное глупое лицо Чимина разозлило меня. Я закрыл дверь ногой. Тут окно над головой девушки вспыхнуло от солнца. Солнце осветило ее кожу. Я буквально ослеп от золотистого свечения ее рук и шеи. К ней нельзя было прикоснуться, не рискуя обжечься. Я сел на кровать.  — Вы позволите… Она по-прежнему в упор смотрела на меня. Но беспокойство в ее глазах исчезло. Казалось, она вот-вот успокоится.  — Что со мной случилось? Я подпрыгнул! Она произнесла это по-французски, без малейшего акцента.  — Вы француженка?  — Француженка? — она ненадолго задумалась, будто не понимая вопроса, потом кивнула.  — Вы не помните? — спросил я. Она вздрогнула, как будто слова с трудом доходили до нее.  — Да, француженка, — прошептала она.  — Этой ночью на дороге Вы… — я колебался, я не мог ей сказать о самоубийстве. Выражение «несчастный случай» показалось мне более подходящим.  — Я зацепил Вас своей машиной. Вы в самом деле не припоминаете?  — Нет.  — Где Вы живете? Она поднесла руку к голове…  — Я не знаю.  — В Испании? — я повысил голос.  — В Испании?! — воскликнула она фальцетом, — почему в Испании?  — Вы не знаете, что мы в Испании? — я начинал терять самообладание. Что-то похожее на улыбку мелькнуло в ее глазах.  — Вы шутите…  — Я не шучу… Мы находимся в Кастельдефельде, в нескольких километрах к югу от Барселоны. От Барселоны. Барселона — это Вам о чем-нибудь говорит? У меня пересохло во рту. Если она не помнит, что она находится в Испании, ее дела плохи. По-видимому, у нее отшибло память. Удар в висок не прошел бесследно. У меня опять задрожали руки. Я стал заикаться.  — …Ввв.спомните… Бббб.арселона.  — Нет, это неправда! Барселона?! И вдруг она зарыдала. Она плакала, как совсем маленькая девочка, не стыдясь слез, не закрывая лица ладонями.  — Что же произошло? Что же произошло? — шептала она. Я положил ей руку на затылок. Он был еще теплее, чем я думал.  — Не огорчайтесь. Это шок. Все наладится. Подождите. Она перестала плакать. На лице появилась надежда. Она ждала…  — Вам больно?  — Немного. Нога… И в голове тоже… И шум в ушах.  — Сотрясение… Обещаю Вам — это пройдет… Я отвезу Вам к хорошему врачу в Барселону. Я обещаю. Она опять вздрогнула.  — Барселона?! Решительно, я был слоном в посудной лавке.  — Как Вас зовут? Она покачала головой.  — Я не знаю.  — Вы не знаете, как Вас зовут?  — Не знаю… Я почувствовал отчаянье, граничащее с яростью. Я не мог согласиться с таким ударом судьбы.  — Как-так не знаете?! У каждого есть фамилия, у каждого… Фамилия это то, что не забывается! Господи, напрягитесь и вспомните… Ну… Ваша фамилия!.. Ваша фамилия… Ким… Пак… Мин… Это все фамилии, Вы понимаете? Меня, например, зовут Чонгук, Чон Чонгук. Этот взрыв ошеломил ее. Она недоверчиво посмотрела, но ничего не сказала. Она лишь склонила голову, словно ей было стыдно. Это сломало меня.  — Простите, простите меня. Мне больно видеть Вас такой. Все из-за меня… Я провел рукой по ее волосам… И тут же нащупал шишку. Чуть повыше виска. Девушка даже подскочила от боли.  — Вам так больно?  — Да… Очень… — она напряглась. Я стал обследовать шишку. Шишка была страшная, лилово-багровая, с маленькой черной дырочкой. Вот в эту дырочку, похоже, и просочилась ее память.  — Я так думаю, у Вас должны быть документы. За границу не прогуливаются без документов… Ее одежда валялась на табурете. Я осмотрел ее. Там был лишь носовой платок с меткой «Л».  — Ваше имя должно начинаться на «л», может, Лари? Она повторила: «Лари… Лари…». Нет, ее звали совсем по-другому. Я понял это по тому, как она произносит имя. Оно было чужим для нее.  — Погодите, погодите, попробуем другое… Не торопитесь… Лариетта…  — Нет!  — Закройте глаза… Я буду называть Вам имена, начинающиеся на «л». Может, у Вас возникнет знакомое ощущение. Не так ли, Ларсель? Она приоткрыла глаза.  — Меня зовут не Ларсель… В этой комнате можно было задохнуться. Я открыл окно, и шум моря наполнил комнату. Так же как и грохот жары… По-моему, самый красивый из шумов. Хрустящий, искрящийся… Он томит, изматывает, возбуждает.  — Скажите, Лартин… В этой игре было что-то зловещее. Мне стало противно. Если подобные упражнения каким-то чудом и вынудят ее вспомнить имя, памяти они все равно не вернут.  — Ларгарита?  — Нет…  — Ладлен? Но по мере продвижения все короче и грустнее становились ее «нет».  — Ларта? Под конец она лишь мотала головой… Потом закрыла глаза, совершенно измученная этим жестоким представлением. И вдруг уснула. Я вышел из комнаты на цыпочках и прикрыл дверь. Я даже приподнял ее, чтобы она не скрипнула. * * * Я был совершенно растерян. Я вернулся в большой зал. Там завтракали постояльцы, все сплошь испанцы. Мне хотелось обсудить ситуацию с кем-нибудь на своем родном языке, но искать в Кастельдефельде француза все равно, что иголку в бочке с дегтем. Наши разговоры почти всегда ограничивались междометиями, замечаниями гастрономического характера. Патрисио сосредоточенно завтракал, театрально запивая каждый кусочек вином. Увидев меня, он кивнул.  — Сеньора хорошо спала? — спросил он с аппетитом дожевывая сосиску.  — Да… Она француженка… — сказал я. Он вздохнул с облегчением.  — Эге…  — Да… Я не знал, что говорить. Два карабинера, обходившие пляж два раза в день, вошли в зал. В лихих треуголках, с ружьями за спиной, они шли искоса пялясь на оголенные груди и бедра. Вместо приветствия папаша Патрисио только поднял руку. Карабинеров здесь боялись, как чумы, и всячески их ублажали. Они сели за стол, и Тэхён притащил им два стакана и полную бутылку. Патрисио принялся им что-то объяснять. По-видимому, он рассказывал про мое ночное приключение, потому что карабинеры посматривали на меня с любопытством. То и дело в разговоре мелькало слово «француженка». Когда Патрисио кончил, он запихнул в рот кусок сосиски с чесноком и отправился с карабинерами в комнату, где спала неизвестная. Я последовал за ними. Я ощущал необходимость оберегать ее. Полицейские застыли в дверях. Их форменные куртки пахли свиным жиром и потом. Они поглазели немного на девушку, не говоря ни слова, потом укоризненно посмотрели на меня и закрыли дверь.  — Документы! — проворчал тот, что помоложе. Он носил узкую шерстяную нашивку. Я не понял.  — Паспорт! — хрипло повторил он. Я кивнул и отправился за паспортом. Они тщательно изучили его, как и водительские права, а также документы на мою машину.  — Паспорт сеньоры?  — У нее нет паспорта. Я не знаю, кто она. И я начал с помощью жестов объяснять им, что она потеряла память. Я заикался, гудел, скрипел тормозами и, наверно, походил на сумасшедшего. Но они кивнули мне, похлопали по плечу, записали что-то в свой зловещий блокнот и отправились допивать свою бутылку. Папаша Патрисио подмигнул мне. Когда карабинеры ушли, я долго рассматривал их длинные тени, плывущие по песку.  — Очень хорошо, — сказал папаша Патрисио. Как мог он объяснил мне, что карабинеры потешались, узнав, что я раздавил француженку. Но трупа нет и дела нет. Внезапно я почувствовал, что хочу принять душ. Пот заливал лицо. После душа я сменил пижаму на клетчатую рубашку и джинсы. Мой мольберт, похоже, заждался меня. Я сунул под мышку коробку с красками и направился к выходу. Там я встретил хозяйку, мамашу Патрисио, толстую добрую женщину, у которой был только один недостаток — она упорно готовила все блюда на масле. Она молитвенно сложила толстые ладони и приложила их к своей толстой щеке, как бы показывая, что моя подопечная отдыхает. Она была в курсе событий и выглядела чрезвычайно возбужденной. Я вышел из дому. В это утро море было таким зеленым, что напомнило мне Адриатику. Художник снова проснулся во мне, я сошел на пляж и вкопал мольберт рядом с водой там, где песок был влажен. Я не писал в этот день моря, я писал забавные строения, образующие что-то вроде пестрой гирлянды вдоль побережья. В конце концов у меня было время, чтобы принять какое-то решение. Прежде всего мне нужен был врач. В полдень я отправлюсь во французское консульство в Барселоне, там мне помогут. Это, должно быть, нетрудно — установить личность. Во-первых, чтобы попасть в Испанию ей необходимы были документы. Во-вторых, должна же она была где-то остановиться, хотя бы бросить чемоданы. И в-третьих, ее наверняка разыскивают… Главное, взять себя в руки. Главное, что на мне нет ее крови. Я не убийца… Я принялся писать. А когда я пишу, для меня существует только моя палитра с ее жарким северным сиянием да еще вселенная, которую я создаю в двух измерениях… И потом мой сюжет увлек меня. Я был рад, что приехал сюда. В таких местах рождается вдохновение. Несмотря на адское солнце и синее море, вопреки разбросанным тут и там проигрывателям, которые без конца крутили фламенко, вся печаль Испании была сосредоточена здесь, перед моими глазами. Было что-то безнадежное в этих маленьких строениях, которые теснились вдоль пляжа. Купальщики тоже были грустны. По сути, не это ли задает тон пейзажу? Они были одеты в чудовищные купальники, слишком длинные, ветхозаветные. Серьезные до смешного лица. Тоскливые, безропотные, полуголодные… Я начал писать. Я писал, как раб, прикованный к галере. Сердце мое билось, кровь приливала к голове. Это было прекрасно и утомительно. Я выдавливал из тюбиков тревожный синий цвет. Я искал синий цвет Испании. Иногда купальщики останавливались около меня, чтобы посмотреть, как я работаю. Мне это не мешало. Я уже давно научился не обращать внимания на все, что не имеет отношения к моему занятию. В периоды творческой лихорадки жизнь не выходила за пределы холста. Эта часть пространства была неприкосновенной. Я был здесь полновластным хозяином. Однако, почувствовав за спиной настойчивое дыхание, я насторожился. По инерции сделал еще один мазок и резко обернулся. Это была она. Босая, со спутанными волосами, в разорванной блузке, она стояла совсем рядом. Я опустил свою палитру.  — Вы? Но как… Она была бледна. Ее бархатная кожа побледнела, совсем как ткань, которая долго пролежала в комоде.  — Этот старик в рубахе… Он показал мне дорогу…  — Вы понимаете по-испански?  — Нет… Но он… он понял, что я хотела Вас видеть… Глупо, но я обрадовался. Она хотела меня видеть, и я был счастлив от этого.  — Вы чувствуете себя получше? — спросил я.  — Да… очень есть хочется, — неожиданно совсем по-детски пробормотала она.  — За чем же дело стало… Пойдем скорей! Я наскоро покидал кисти и тюбики в коробку и стал складывать мольберт.  — Вы художник? Да?.. Боже, мне хотелось задать ей в эту минуту тысячу вопросов, проверить ее память, но я удержался.  — А вы талантливы, — прошептала она. Она не сводила глаз с моего эскиза.  — Вы находите? — спросил я с наигранным равнодушием.  — Да… Особенно ваш синий! Это поразило меня. Я взял ее за плечи и посмотрел на нее в упор.  — Кто вы? — только и смог выдохнуть я. Ее взгляд затуманился.  — Не знаю… А вы уверены, что мы в Испании?  — А вы этого еще не поняли? — я улыбнулся.  — Да нет, поняла… Она посмотрела туда, где виднелся длинный белый фасад «Каса Патрисио» с его зелеными ставнями и красным пятном рекламы Кока-Колы.  — Красиво, правда? Я всегда мечтала приехать сюда… Это выскочило просто так. Я взял ее за руку.  — Значит, вы помните.  — Что? Почему?  — Вы сказали, что всегда мечтали приехать в Испанию… Она сдвинула брови, словно прислушивалась к чему-то внутри себя.  — Нет, я ничего не помню… Я чувствую, что всегда мечтала приехать сюда, вот и все… Я это чувствую, понимаете, это где-то внутри меня. Я зачем-то стал очищать ножки мольберта от мокрого песка. Сложив его, я свободной рукой обнял за талию свою спутницу, чтобы ей легче было шагать по песку. * * * Она ела с аппетитом, я бы даже сказал, с неприличным причмокиванием, что никак не вязалось с ее сдержанными манерами. Я подумал, бедняжка, она, должно быть, давно не ела… Я вспомнил о скрипичном футляре. Есть что-то жутковатое в том, что молодая женщина шатается среди ночи по испанским дорогам со скрипкой. Может, она скрипачка из оркестра, приехавшего на сезон в Коста Брава? Ее, должно быть, выгнали, а она с горя — ко мне под колеса…  — Откуда вы? Я задал этот вопрос внезапно, даже не прожевав как следует кусок тартинки. Я попытался сделать так, чтобы мой вопрос прозвучал как можно более невинно. Она тотчас же совершенно невозмутимо ответила с полным ртом:  — Из… Из… На ее лице появилась гримаса. Как будто она почувствовала удар. Ее лицо теперь походило на зеркало, покрытое сетью мелких трещинок.  — Ужасно, — вздохнула она. — Я не знаю… Я не знаю… Что-то серое… Тени… Тени… Она готова была расплакаться. Слезы стояли в ее глазах, вот-вот готовые пролиться.  — Не плачьте, ну, я же с вами, — прошептал я. Это прозвучало глупо и самонадеянно, но, честно говоря, ничего более ободрящего я сказать не мог. Однако она вдруг успокоилась и принялась за бутерброд с маслом. Я стал рассматривать ее. Судя по костюму, она принадлежала к женщинам весьма скромного достатка. Блузка и юбка, скорее всего, куплены на распродажах. И вдруг у меня появилась идея проверить ярлык на ее блузке. Может, он о чем-нибудь скажет.  — Вы позволите? — извинился я, отворачивая воротничок ее блузки. Она покорилась безропотно, как если бы я был врач. Я нашел кусочек ткани, на котором стояло: «Феврие, Сен-Жермен ан Лэ. С и О».  — Вам что-нибудь говорит, Сен-Жермен? Она не слышала, она думала о своем.  — Скажите: Сен-Жермен ан Лэ… Вам это ни о чем не говорит? Ее безучастное «нет» прозвучало, как смертный приговор, точнее, оно опустилось на меня, как нож от гильотины. Я не сопротивлялся. Она закончила свой плотный завтрак, и посудомойка Дженни проводила ее до туалета. Подошедший собрать посуду Тэхён указал мне на ее пустой стул и покрутил указательным пальцем около виска.  — Loca*! Я только пожал плечами. Все постояльцы смотрели на меня с неприязнью. Не знаю, что они думали о моем поведении, во всяком случае, оно вряд ли сочеталось с пуританскими нравами этой страны. Я был для них как прокаженный. Даже для сеньоры Родригес, которая сама, можно сказать, была изгнана из общества «Каса Патрисио». Почти каждый уик-энд к ней приезжал мужчина, и каждый раз новый! Я вышел из зала. Мамаша Патрисио как всегда готовила рыбу. Она не ответила на мою улыбку… И Чимин, сидевший там же, на кухне, опустил глаза, когда я проходил мимо. Господи! Что они себе придумали? Что я давлю женщин ради собственного удовольствия, чтобы после того, как у них отшибет память, развлекаться с ними? Я был зол не на шутку. Я вывел машину из сарая и стал ждать, пока «Л» (буду звать ее так) закончит свой туалет. Я закурил дешевую испанскую сигарету. У нее был горький вкус горящей травы. Когда она появилась на крыльце, мне показалось, что даже палящее солнце Каса померкло. Ее белые волосы были собраны в пучок и отливали золотом, кожа сверкала, глаза блестели. Я был опрокинут. Я должен был тут же, не выходя из машины, начать писать ее. Я коротко посигналил, чтобы она заметила меня. Приложив к глазам перевязанную руку, она сощурившись оглядела двор, и направилась к машине.  — Прошу вас… — я открыл дверцу.  — Куда мы едем? — спросила она.  — В Барселону. Она глухо повторила:  — В Барселону. Я почувствовал, что она никак не может привыкнуть к мысли, что мы в Испании.  — А зачем в Барселону?  — Нужно же выяснить, кто вы. Попробуем заехать в консульство, потом заедем в полицию. Не упали же вы, черт побери, с неба. И даже если упали, должен же быть кто-то, кто присутствовал при вашем падении! Она грустно улыбнулась, и эта грустная улыбка опечалила меня больше, чем ее слезы.  — То что со мной произошло, странно, да?  — Да, такое не часто случается. Но все же, бывает. Я где-то читал, — бодро сказал я. Машину трясло из стороны в сторону. Дорога вела через сосновую рощу к автотрассе. Огромное облако желтой пыли неслось вслед за нами. Пыль жгла глаза, начинался кашель… Наконец мы выехали на асфальт. Пели птицы, изгороди были в цветах. Навстречу с грохотом неслись какие-то развалюхи.  — Забавно, правда? — заметила Л. А я подумал, что сейчас, в это же время в двенадцати сотнях километров отсюда в Сен-Жермен ан Лэ, кто-то сходит с ума, не понимая, куда подевалась его жена… Я снова принялся разглядывать ее. Солнце заливало ее лицо. Я подумал, что если бы она была счастлива, она была бы еще прекрасней.  — Я хотел бы написать ваш портрет. Она задумчиво повернулась ко мне.  — Написать мой портрет? Почему?  — У вас интересное лицо.  — У меня? — она выглядела искренне удивленной.  — Да, у вас! Ваше лицо создано, чтобы вдохновлять. Его можно рисовать, описывать, можно даже положить на музыку… Не знаю, понимаете ли вы меня…  — Я понимаю и не понимаю. Мне кажется, что это не так…  — Однако это так… Мы проехали мимо свинарника, и жаркий запах навоза ворвался в машину. Нужно было свернуть на дорогу, ведущую в аэропорт. Я невольно взглянул в другую сторону, надеясь увидеть на дороге обломки скрипки. Но там ничего не было… Слишком много машин проехало по дороге с тех пор. Их колеса уничтожили все следы. Мы доехали до площади Испании. Дорожные рабочие возили мусор на маленьких тележках, запряженных ослами. Они поливали тротуары, и запах теплой воды висел в воздухе. На перекрестке стоял полицейский в белой каске. Я остановился возле него.  — Вы говорите по-французски?  — No…  — Do you speak English?  — Yes Где-то позади вовсю трезвонил трамвай. Полицейский сделал ему знак подождать. Я спросил, где находится французское консульство, и он указал мне. Мы тронулись. Л. неожиданно кивком головы указала мне на арены Пласа де Испанья.  — Это арены?  — Да.  — Я представляла себе их иначе… Более… более римскими, что ли. Они же похожи на цирк, вы не находите? Я вспомнил о своем первом впечатлении.  — Да, это правда.  — Вы бывали на корриде?  — Я хожу туда каждую неделю…  — Здорово!  — Еще бы! Невероятно! Это зрелище достойное мясников и поэтов!  — Как бы я хотела побывать на корриде!  — Это очень просто! Завтра на Каталонской площади будет коррида, я поведу вас туда. Я удивился сам себе. Я сидел в машине рядом с призраком, котрого я еще только собирался материализовать, и вот уже строю планы на будущее. На будущее! Я уже хочу писать ее портрет и показать ей бой быков. Она задумалась на мгновение. Мы ехали по пустынным улицам. Десять часов — это для Испании раннее утро.  — Вам удается что-нибудь заработать живописью?  — Да… А это не часто случается. Случай, просто случай. Одной большой шишке понравились мои пейзажи. Галерейщики заинтересовались и заключили со мной контракт. Не Бог весть что, но на сигареты хватает. К тому же можно путешествовать… Я гоняюсь за солнцем. Я сошел на этом с ума. Мне нужен настоящий свет…  — Не вы один помешались на этом. Только не повторите судьбу бедного Винсента. Бред какой-то! Она не помнит своего имени, а Ван Гога помнит… Поди разберись, что происходит там, в подсознании! Наконец впереди показалось ленивое знамя консульства. Я высадил ее из машины, и мы поднялись на крыльцо, где полицейский скручивал сигарету из черного табака. Я сказал ей, чтобы она подождала в прихожей. Я не хотел говорить в ее присутствии, чтобы не выбирать выражений. Консул был человек без возраста, с виду типичный испанец. Но только с виду. Он был сдержан и сух. У него был вид человека, который нажимает на кнопку секундомера, как только вы переступаете порог.  — В чем дело? Я описал свое приключение от начала до конца. Он выслушал меня, не перебивая, изредка посматривая на часы… Когда я закончил, он покачал головой.  — Это не в моей компетенции, — заявил он.  — Простите, что же в вашей?  — Нет никаких доказательств, что ваша… как ее… француженка!..  — Но, господин консул, она говорит только по-французски. К тому же ее одежда куплена в парижском пригороде!  — Нельзя рассматривать эти мелочи как доказательства!  — Но, наконец, господин консул… — у меня опять задрожали руки. И тут он заговорил совсем другим тоном. Он буквально зашипел.  — Я больше ничем не могу помочь. Обратитесь в вашу страховую компанию. Я разозлился не на шутку.  — И в страховую компанию тоже. А сейчас я прошу, чтобы вы помогли мне. Я прошу, но могу и потребовать. Он даже не изменился в лице. И вдруг смягчился.  — А может быть, обратиться в местную полицию? Подождите, я займусь этим… Он снял трубку, набрал номер. Кто-то ответил ему. Он заговорил по-испански. Время от времени, прикрывая трубку рукой, он обращался ко мне:  — Где это произошло? Как вас зовут? Где вы остановились? Вы сообщили об этом… Может быть, желаете поместить ее в госпиталь? Я отвечал подробно, но без деталей, а на предложение поместить в госпиталь — резко мотнул головой. Он перебросился еще парой фраз и резко положил трубку.  — Вот. Остается ждать. Остается ждать. Если будут какие-нибудь новости, местные власти найдут способ известить вас…  — Я хотел бы показать эту девушку хорошему врачу, вы посоветуете кого-нибудь? Он записал мне адрес на листке из блокнота.  — Я надеюсь, врач говорит по-французски? — спросил я.  — Не беспокойтесь, он получил образование в Париже…  — Замечательно, благодарю вас… Он проводил меня до дверей. И там вдруг застыл, ошеломленный, я даже испугался, что у него будет шок. Он и представить себе не мог, что она так красива.  — До скорого свидания, господин консул… Я схватил ее в охапку и выскочил на улицу. В глубине души я был даже рад, что все складывается подобным образом. Я не мог даже думать о том, чтобы с ней расстаться. Она рискнула задать мне вопрос только когда мы сели в машину — такой у меня был безумный вид.  — Плохие новости?  — Я сделал заявление. Консульство предупредило полицию… Вероятно, они проверят всех пропавших без вести. Надо ждать…  — Но что мне делать все это время? — она явно кокетничала.  — Позировать. Я же сказал, что хочу сделать ваш портрет… Она ничего не ответила. Я повез ее к доктору Солару. Увидев медную табличку на дверях дома, она тут же все поняла, однако виду не подала и ни один мускул на ее лице не дрогнул. Нам открыла молоденькая служанка. Я обратил внимание, что наколка у нее была несвежая. Я сказал ей, что мы из французского консульства и хотели бы видеть доктора немедленно. Я заранее подготовил несколько слов по-испански. Их оказалось вполне достаточно. Она проводила нас прямо в кабинет, надо сказать, роскошный, где мы уселись рядышком на кушетку, как два голубка, и наши сердца замерли. Прошло чуть более четверти часа, прежде чем появился врач. Он, должно быть, был в ванне, потому что, когда вошел в кабинет, сразу запахло дорогим мылом. На мочках виднелись следы талька. Это был крепкий старик с белыми волосами и лицом оливковым от вечного загара. Он прекрасно говорил по-французски, правда, с характерным для испанца акцентом. В который раз вынужден был повторить свой рассказ. Она, казалось, слушала все с большим интересом. Врач тщательно осмотрел ее голову, а когда закончил, попросил меня отойти в сторону.  — Я не думаю, что травма — причина амнезии. Удар в голову, я сужу по характеру раны, был легким… Мне кажется, эта женщина перенесла сильное нервное расстройство, но вполне возможно, что это следствие шока, связанного с несчастным случаем. Отсюда такие последствия… Потеря памяти…  — Что же делать, доктор? Мне показалось, что он и сам бы задал этот вопрос. Во всяком случае, он не стал темнить.  — Это как раз тот случай, когда медицина должна двигаться на ощупь, месье. Нужен покой. Нужно время. Если память не вернется, что ж, попробуем электрошок.  — Это ваше окончательное суждение?  — Честно говоря, у меня вообще нет суждения. Может быть, память вернется к ней. Вот если бы она оказалась среди близких ей людей или в местах, знакомых ей, кто знает. По крайней мере, слишком обнадеживаться не следует. Мы возвращались в «Каса Патрисио».  — Совершенно безнадежно, да? — спросила она, когда мы сворачивали с автотрассы на уже знакомую пыльную дорогу.  — Пока жив — не существует ничего совершенно безнадежного. Так что не беспокойтесь… — важно изрек я. Она радостно кивнула. Она согласилась. Невдалеке, рядом с красивым домом, стояла странная упряжка. Повозка была украшена выцветшими гирляндами, на ней стояло механическое пианино, трогательное и дурацкое одновременно. Играла какая-то музыка. Мужчина в лохмотьях лениво крутил ручку. Его жена грызла заплесневелый сухарь. У нее были длинные черные волосы и очень грустные глаза. Такие грустные, что я с трудом отвел взгляд. Мызыка была еще безнадежнее, чем мужчина, женщина и упряжка вместе взятые. Ослиные уши колыхались в такт этой музыке. Я остановился. Моя попутчица вдруг заплакала. Ее слезы порадовали меня. Если чужое горе так волнует ее, а она сама не в лучшем положении… — но тут у меня задрожали губы.  — Я наконец узнал вас, — пробормотал я. — Вы красивая и вы добрая. А это два несовместимых качества, но именно их мужчина так мечтает найти в женщине. Я поставил машину под розовую крышу.  — Пойдем… Она последовала за мной. Я испытал чувство неловкости, когда входил в дом, но к счастью, все постояльцы были на пляже, а чета Патрисио трудилась на кухне. Можно было сойти с ума от запаха подгоравшего масла. В конце концов я потеряю всякий аппетит в этой стране, подумал я. Девушка стояла посреди столовой и разглядывала Тэхёна, расставлявшего тарелки на столах. Скатерти были, как всегда, не первой свежести. Тэхён сделал вид, что не замечает нас. Я тронул ее за руку.  — Ваша одежда совсем изорвалась. Я должен был бы что-нибудь купить в Барселоне… Но это завтра… А сегодня я могу предложить вам отличные холщовые штаны и рубашку. Они, конечно, великоваты для вас, но делать нечего! Мне показалось, что переодевание ее позабавило. Конечно, одежда не ахти какая, но и в ней она была восхитительна. Мои штаны и рубашка только оттенили ее щемящую женственность. Она остановилась перед зеркалом и собрала волосы в пучок.  — Хотите, начнем писать сейчас же?  — Да. Очень. Она даже покраснела от удовольствия… Я отправился за своим снаряжением. Забросил под кровать этюд, над которым работал последние три дня и начал готовить новый холст. Что можеть быть ужаснее для художника, чем белый холст! Что-то вроде окна в бесконечность, в бездну. Впрочем, в этом окне иногда появляются самые неожиданные видения… Я знал одно спокойное местечко, неподалеку от пляжа, в сосновой роще. Там под ногами валялись крепкие сосновые шишки. А воздух дрожал от звона кузнечиков. Я очистил пространство от шишек и врыл поглубже мольберт в песок, чтобы можно было работать на коленях. Я обычно так и пишу. Я сам изобрел этот способ. Именно на коленях, как будто это наказание за что-то или молитва, — в общем, и то и другое.  — Садитесь на песок. Она медленно опустилась. Вы видели как падает кусок шелка? Тогда вы меня поймете… У нее это получилось еще легче.  — Мне не двигаться? — спросила она.  — Да нет… Это не имеет значения… Но она уже замерла, немного в профиль, изредка искоса разглядывая меня. Я взял кисть и выдавил из тюбика жженую кость. Для меня работа всегда начинается с черного, черный — тьма, — с него все начинается. Я писал размашисто, и уже скоро был готов рисунок. Краски всегда начинают проступать позже, когда конструкция уже готова… Я увидел ее портрет сразу. Эта способность увидеть сразу все в деталях и отличает настоящего художника от прочих. Она постепенно разместилась на белом холсте: это были ее черты, ее косые скулы, глубокие глаза, немного обиженные губы… Это был ее покой и ее смущение… Это была она и вместе с тем совсем другая женщина. Не знаю, как долго это продолжалось. Я не замечал ни пространства, ни времени. Я уже не смотрел на нее, я пытался прорваться сквозь оболочку к ее душе. Она уступала, постепенно освобождалась от самой себя, становилась такой, какой хотел я. Я собирал ее в ладони и выплескивал на холст, где она преображалась… Я бросил писать, только когда у меня затекли ноги и перестали слушаться руки. Я бросил кисть и лег на песок. Я лежал на животе и слушал далекие колебания земли. Наверное, так слушают биение сердца. Казалось, все тепло испанского солнца впиталось в этот мелкий сероватый песок. Это тепло медленно проникало в меня. Я услышал шорох. Она шла ко мне. Она подошла совсем близко и села, подогнув под себя ноги. Тень от ее руки распростерлась надо мной, как тень от птицы. Она провела ладонью по моим волосам. Я приподнялся и притянул ее к себе. Она прижалась к моей груди и не двигалась. Тело ее было теплее, чем песок. Мгновение мы лежали не двигаясь. Я не думал ни о чем. Я был счастлив… Потом она прошептала:  — Скажите: вижу Лалису. Можете не верить мне, если угодно, но это я узнал ее имя, не она. По тому, как она произнесла его, я понял — это ее имя. Я схватил ее за шею и, почти прижав свои губы к ее губам, прошептал:  — Лалиса… Я увидел, как слеза бежит по ее щеке.  — Меня зовут Лалиса.  — Как это вернулось к вам?  — Я не знаю… Мне кажется, что из-за вас. Мне захотелось, чтобы вы назвали меня так.  — Красивое имя… Я разглядывал ее губы. Мне захотелось прикоснуться к ним. Нет, никакого плотского желания не было. Я поцеловал ее. Губы ее были сжаты, они были неподвижны и нежны.  — Лалиса! Моя любовь началась в эту минуту. Я сорвался с места, как бегун, услышав звук выстрела. Я вырвался из самого себя и больше не принадлежал себе. Отныне — это невероятно, немыслимо — отныне я любил женщину без прошлого. Женщину, жизнь которой началась с меня. Все, что произошло до встречи со мной, касалось той, другой Лалисы, погибшей под колесами моей машины.