Вечность

      Глубокий вдох. Прохладный сырой воздух разливается в груди почти как морская пена – лёгкая и удушающая своей густотой. Небо давит на плечи, как неподъёмная скала, которую какой-то идиот, возомнивший себя богом, сгрузил на своего любимого отпрыска, чтобы вразумить подрастающего юношу, привести в порядок его мысли и, подобно усмиренному дикому жеребцу, впрячь в телегу настоящей взрослой жизни. На самых кончиках пальцев скопилось застывшее время. Кажется, оно остановилось ещё лет двести назад, когда он умер. Или раньше?       Звенящая тишина окутывала, как нежное тёплое одеяло, скрывая от всего внешнего мира. Такая тишина поистине могла звучать только там – в глуши. Наконец, когда ветер утих, можно было ухватить несколько мгновений полной тишины. Такую тишину нельзя создать искусственно – её можно только созерцать в природе. Там она особенна. Лёгкий ветерок иногда прерывал эту тишь, ласково обвивая тяжёлую голову и лаская задубевшее лицо, забираясь под волосы и освежая чувства. Только в такой тишине можно по-настоящему думать. Только в такой тишине можно по-настоящему видеть. Только в такой тишине можно по-настоящему слышать.       Нет, это место не надоест ему никогда. Самое уединенное укрытие. Прошло столько лет, а его покой до сих пор не потревожили. Только сюда он мог возвращаться снова и снова, желая уединения со всей чёртовой вселенной. Со всеми её глупыми звёздами на этом глупом небосводе. Смит никогда не желал жить долго. Люди, омерзительные во всём своём существе, всегда желали долгой здоровой жизни, но только не Роберт Смит. Больной с рождения, он ждал, ждал каждый день, что погибнет в какой-нибудь катастрофе или от болезни, погибнет непременно на больничной постели, чтобы родители стояли рядом и жалели, жалели, винили себя, оплакивали, просили прощения, всё время до его смерти не отходя ни на секунду, чтобы исполнить любую его просьбу. Как там раньше говорили? Последняя воля живого мертвеца – закон? Или как-то по-другому? Да и к чёрту. Теперь «правильно» только в голове Роберта. Все остальные – ничто. Пыль. Ничтожество. Пустой звук.       Судьба распорядилась иначе. Богатая семья всегда могла позволить сыну вылечить простуду, наложить гипс на сломанную ногу, вырезать воспалённый аппендикс. Слабый здоровьем, Смит всё время думал о том, что когда-нибудь сможет подхватить заразу, лекарства от которой не найдут, и он трагично сгорит на глазах у всех своих родственников, но он повзрослел, а этого так и не случилось. От всей заразы всегда находились лекарства, даже самые противные. О да, своё детство шатен не забыл бы никогда. Особенно месяц в больнице с воспалением лёгких. Тогда он ещё был слишком мал и глуп, как дурак боялся за свою жизнь и только ревел целыми днями, чтобы родители его забрали домой. Роберт был омерзителен сам себе. Как он вообще мог когда-либо быть таким идиотом? Это же бред. Он не мог быть таким слабым!       Смит хмыкнул сам себе и сделал ещё один глубокий вдох. Хотя, чёрт возьми, ему даже не нужно было дышать, но это жалкое тело, без толку желающее жить, решило всё за него. Просто омерзительно, как эта никчемная оболочка могла просто взять над учёным верх. Это было глупо, глупо, бесконечно глупо! Пленник своего тела, Роберт никогда не смог бы выбраться из этой тюрьмы. И за всю эту глупую ситуацию он мог благодарить лишь Томаса. Всё этот тупой Томас с его завистью, всё этот Икс. Взрыв подарил Смиту множество прекрасных способностей, но сделал и одну величайшую пакость: Икс обрёк Роберта на вечную жизнь. Проклял.       Стоит ли говорить, что для Смита, никогда не питавшего желания жить, вечная жизнь была наказанием за все его грехи. Сама судьба насмехалась над Робертом, не иначе. Никто не должен жить вечно. В природе не существует вечности, всё конечно! Чёртова Вселенная конечна! Чёртово время конечно! А он, выходит, бесконечен?! Да такого просто не могло быть! Смит прошёл все стадии от отчаяния до депрессии, но к принятию так и не пришёл, хотя с тех пор минуло много веков. Какой там сейчас год? Шатен уже давно перестал считать, сколько ему сотен лет. Может, уже перевалило за тысячу? Обречённый жить вечно, сначала он отрицал такую возможность сухими фактами – не существует ничего вечного, он состарится и помрёт, даже если его нельзя будет пырнуть ножом или застрелить. Но он быстро узнал, что ошибался – тело не старело, клетки умирали и возрождались снова и снова, делились без конца, не делая ни единой ошибки. Это удручало. Смит впал в ярость. Он бился в исступлении и пытался заставить тело ошибиться, убиться, да хотя бы просто навредить себе, найти свою точку невозврата. Так гнев сменился торгом: быть может, он ещё просто не нашёл способ навредить своей ничтожной оболочке, раскусить загадку этой тюрьмы. Но года шли, и надежда вскоре иссякла. Не осталось ничего, только пустота. Не было ни жизни, ни смерти. Не было ничего.       Живописное место. Только на ход времени можно было смотреть бесконечно и мучительно. Время идёт, идёт, не замечая, что где-то там, сотни лет назад, Смит остановился. Мир не заметил его исчезновения. Мир просто пошёл дальше. Кто-нибудь вообще о Роберте помнил теперь? А когда-либо вообще?! В водной глади озера, расположившегося в котловине, можно было увидеть отражение всего. Вода всё знает, всё помнит. К тому же, эта – ледниковая, она застала ещё первых прямых предков людей. Только в воде была вся правда. Смит мог верить только ей – смотреть на себя в отражении и видеть блеклую тень себя прошлого. Поэтому он редко приближался к воде. Он сидел здесь, в отдалении, наблюдая свысока. Бог тому свидетель, Смит мог сидеть так часами, днями. Что есть один жалкий день против бесконечного времени? Больше ему некуда было спешить. Он мог провести вечность возле этой чёртовой лужи, смотря на небо в отражении водной глади и вспоминая того, чьей тенью он был теперь.       Икс дал Роберту не только вечную жизнь, но и, к сожалению, идеальную память. Обречённый помнить всю свою жизнь в мельчайших подробностях, Роберт был вынужден постоянно натыкаться на свои собственные воспоминания.       - А меня, кстати, Том зовут! – Эти белокурые волосы, серые блестящие глаза, тонкое бледное тело и рубашка на вырост, слишком большая для этого простака.       - Том? Ни разу не слышал такого имени. А как оно полностью пишется?       - Томас. Эдисон. Прямо как тот великий учёный!       - Получается, ты – его родственник? – Фиолетовые глаза заинтересованно блеснули.       - Получается, да! Потому что у меня такая же фамилия. А тебя как зовут?       - Боб. Роберт, если полностью. Смит. У меня нет таких родственников. Но я буду умнее всяких Эдисонов, когда вырасту. – Как же гордо он задрал нос. Такой несуразный и глупый. Нельзя было говорить такого, никогда.       - И даже умнее Эйнштейна?       - И трижды умнее Хоккинга! И Менделеева! И Ньютона! И всех вместе взятых!       - Спорим, что я буду ещё умнее?       - Спорим!       Да, тогда Смит дал самое глупое обещание в своей жизни. Точнее, пошел на самую глупую сделку с совестью в истории человечества. Наверное, с тех пор и началось это всё. Если бы он не ляпнул тогда про Эдисона, то, наверное, и не было бы между ними никогда соперничества. Да и может быть Смит бы даже никогда не подумал искать себя в научной сфере, жил бы как нормальный человек, повесился бы где-нибудь в старшей школе или институте, не в силах ужиться в одном теле с собственным эго, и концы в воду. Но из-за Тома, бесспорно, именно из-за него, Роберт пошёл по этому пути, который привёл его к Иксу. Да, в этом однозначно был виноват Томас. Никто иной. Всё этот придурок.       Однако, как бы глуп ни был Эдисон и как бы ни мешал Роберту по жизни, без него оказалось сложно. Оказалось банально не с кем соперничать. Когда кончилась гонка вооружений, пропал энтузиазм. Больше не было никакого смысла в том, чтобы делать что-то новое, ведь Смит уже вышел из гонки победителем. Патовая ситуация. В душу словно нагадили. Работать стало тошно. Скоро Роберт и вовсе перестал что-либо предпринимать, решил плыть по течению, подыгрывая своему старому знакомому в этом эксцентричном спектакле, главным героем которого, несомненно, не мог быть никто, кроме Смита. Этот спектакль позволял неплохо отвлечься. Сначала играть в кошки-мышки с самим Томом, потом с его куколкой Шрамом. Правда, потом ситуация немного качнулась в сторону улучшения его отношений с Красным. Казавшийся сначала придурком, этот клон оказался презабавным созданием. С ним всегда было интересно забавляться, как с диковинной зверушкой.       У Смита со Шрамом, своим первым клоном, вообще были довольно странные отношения, ни на что не похожие. Они точно не были врагами или друзьями, но позволяли себе больше, чем приятели. А товарищества у них точно не было. Влюблённости тем более – Смит никогда никого не любил, как и его клоны. Конечно, копии просто не могли обладать тем, чем не обладал их оригинал. Если кого Роберт и любил, так это себя и только себя. Никто не был с ним в трудные и счастливые моменты, кроме него самого. Да и родился он один. Люди вообще рождаются и умирают в одиночестве. Так зачем тратить жизнь на глупые сентиментальности? А потом жизнь стала слишком долгой, вечной. Теперь Смит мог сколь угодно долго тратить своё время, потому что оно просто не кончалось, но ему давно уже были чужды люди. Особенно после удара в спину от Томаса. Нет, больше ему не нужны были эти никчемные идиоты, пекущиеся о своей ничтожной жизни. Жалкое зрелище.       Роберт сделал очередной глубокий вздох, вспоминая, как Томас ушёл из жизни. Смит миллионы раз желал, чтобы его постигла та же участь. Воздыхал на смерть. О да, тогда они виделись в последний раз. Точнее не виделись, а Роберт видел Тома, его тело. Этот неудачник так и не обзавёлся семьёй, сгорел на работе. Одержимый желанием сделать мир лучше, положить всего себя на лопатки и прыгнуть выше головы, чтобы доказать миру, что он чего-то стоит, Эдисон забыл о том, что его оболочка была смертна, в отличие от оболочки Роберта, за которым он неустанно гнался всю свою жизнь. Смит не мог забыть изнемождённое лицо блондина. Он рано ушёл из жизни – ему было всего каких-то 42. Ему бы ещё жить да жить минимум столько же, но образ жизни Эдисона просто свёл его в могилу. Печень, избитая алкоголем, перестала нормально функционировать. Желудок и кишечник, убитые самопожиранием в отсутствие какой-либо пищи днями, тоже отказывались работать. Зрение быстро падало, хотя ситуацию помогла частично исправить лазерная коррекция. Руки, многократно раненные за работой, загрубели и перестали чувствовать. Ноги, поверженные сидячим образом жизни, ослабли. Вылетело колено в 35 лет – чем не анекдот? И ведь он не делал ничего такого – просто запнулся. Отсутствие сна в течение долгого времени раз за разом разрушало мозг и всю нервную систему. Его оболочка стала слишком слаба. К своим сорока годам Томас, не добившись ничего блистательного в карьере, не найдя своего дома и родственной души, ударился в алкоголь. Его жизнь бесславно закончилась в больнице, куда он слёг после микроинсульта. Всего через неделю после этого приступа, когда он лежал в больнице, он почувствовал отчего-то, что домой, то есть в Бобсок, уже не вернётся. Тогда Роберт и пришёл увидеть старого друга в последний раз. Тот просто кинул ему сообщение, не надеясь на ответ. Роберт бы никогда не смог забыть это «Ты знаешь, где меня искать». Слов больше не понадобилось, чтобы Смит всё понял и отправился к нему в больницу. Им вообще не нужны были слова, чтобы друг друга понять. И та их последняя встреча навсегда врезалась в память. Том практически сразу сказал о своём предчувствии. Роберт не стал ничего говорить. Лишь кивнул, пожал ему руку и навсегда скрылся. Уже через неделю он издалека наблюдал за похоронами блондина. Приступ повторился всего через пару дней после их встречи. Хоронил Эдисона их старый друг – Кристофер. Только ему, наверное, и был нужен этот алкоголик.       Первый клон скончался ещё раньше своего создателя – когда Томасу было как раз лет 38-39. Оказалось, что клоны неспособны к долгой жизни и быстро стареют изнутри, хотя внешне остаются такими же юными и прекрасными, как в день создания. Роберт теперь тоже был вечно молодым. Сначала он думал, что сможет воскресить Шрама, но упёрся в то, что физическая оболочка клона просто иссякла. Она больше не могла поддерживать жизнь. Даже Смит не имел власти над смертью. Это больно ударило по самолюбию Смита, привыкшему видеть рядом с собой кого-то до смешного глупого и пустого. Через несколько лет после этого, когда умер Томас, мир неожиданно сокрушился окончательно.       Смит понимал, что вечная жизнь сведёт его с ума. Но вечным он себя не чувствовал, пока не умер последний, кто знал его ребенком, когда он ещё не застыл во времени. Томас оставил после себя огромную дыру, которую не мог закрыть и целый мир. Если бы Роберта спросили, когда он сошёл с ума, он бы, нет сомнений, назвал дату смерти Эдисона. После неё он вдруг почувствовал себя совершенно пустым. Никому в мире не было до него дела. Никто его не помнил. Время продолжило свой марш без него. Никто не заметил, ничего не изменилось. Бесконечность собственного я сводила с ума. Началась та самая многовековая депрессия, из которой, кажется, Смит никогда не перейдёт в принятие своей участи.       Сначала Роберт начал в исступлении гневаться на весь мир, на все эти глупые законы, которые решают за него, как ему быть. Смит стёр здание Бобсок в пыль, уничтожил дом, в котором раньше жил, взорвал к чёртовой матери университет, в котором учился, сровнял с землёй город, в котором родился и где закончил школу. Однако, всё это ничего не изменило. Зияющая дыра в груди не закрылась. Сама жизнь насмехалась над учёным, желавшем умереть, одарив его бессмертием. Смешно. Не смешно.       В конечном итоге, Роберту просто надоело. Эти глупые орущие люди, этот глупый огонь, эти глупые взрывы, эти глупые обломки, эта глупая кровь. Тогда он скрылся. Сначала он забавлялся со временем, когда ему наскучило одиночество, когда он ещё хотел зацепиться за время, течь вместе с ним, когда он ещё не понял, что это не поможет ему. Смит следил за тем, как меняется мир. Начал появляться из ниоткуда, не оглашая своей личности, после примерно пятидесяти лет со смерти Тома. Теперь, в новом мире, уже никто и не помнил об их трагической истории. В учебниках по истории технологий было написано – когда-то была такая штука, Икс, но эксперты доказали, что на самом деле это был мухлеж, вся эта история – один большой обман. Стоит ли говорить, что никто вообще никогда не заикался о том, что Икс когда-то взорвался и унёс рассудок своего создателя. Все неугодные данные давно были засекречены, стёрты из внешних источников, а люди смирились, ведь свидетелям той истории уже было далеко за 80. Новым поколениям не было дела до стариков. Никто уже не вспоминал, что были созданы сотни клонов, что их с особой жестокостью убивали на камеру, что велась охота за Робертом Смитом. Более того – никто и не упоминает этого имени. Просто курьёзный факт небольшого обмана в истории изобретений, мошенники. Хотя сама компания Бобсок упоминалась, как самая передовая компания первой половины двадцать первого века, основатели которой рано ушли из жизни, так что забрали Бобсок с собой в могилу. Никто не помнил даже их имён.       Роберту нравилось одеваться по новой моде. Теперь он мог надеть высокие каблуки и никого этим не смутить. Такой мир ему определённо нравился своей развязностью. Духом перемен. Старое поколение ушло. На его место давно встали молодые – те самые дети, на которых когда-то смотрел Роберт с трибуны, выступая в Бобсок. Те самые дети, которые смотрели восхищенно на Смита и Эдисона. И уже этих, теперь немолодых, готовилось сменить новое поколение. Смит появлялся на людях, залетал в клубы, развлекался, цеплялся к молодым, ища коротких приключений на пару дней, заводя короткие пустые знакомства. Молодые люди были в восторге от Смита и его харизмы, возводили в абсолют его самолюбие, но никто из них не помнил Роберта. Все они забывали его через пару дней и шли дальше.       И каждый раз Роберт с прискорбием смотрел, как меняются поколения. Сын сменяет отца. Жизнь продолжается. А сам Смит оказался за бортом. Он больше не был частью самой жизни, не был частью времени, не был частью этого глупого мира. Это осознание убивало. Придавливало к земле, как камень, и сжирало изнутри. Во всей его жизни не было никакого смысла. Вселенная не изменится, если он умрёт. Вселенная не изменится, если он продолжит влачить такое жалкое существование. Тогда Роберт открыл для себя созидание. Он смотрел. Впитывал. Мимо него проходили столетия. Появлялись новые, совершенно сумасшедшие технологии, основанные на квантовых законах. Люди постоянно запускали ракеты. Смит знал всё от начала и до конца. Всю историю, которую переписывали под нужный слог. Сначала было немного обидно за своё время. Оно не выделилось ничем. Лишь переходное состояние: уже появились компьютеры, но люди ещё не овладели ядерной энергетикой. Не было знаменитых войн. Не было открытий, изменивших ход истории. Бесполезное поколение. Его никто не запомнил. Его стёрли со страниц истории, а марш времени продолжил свой ход, будто и не замечая этого.       Смит больше не пытался вмешаться в жизни людей. Он созидал пустыми глазами, внимал глухими ушами и чувствовал омертвевшей кожей. В нём самом от человека не осталось ничего, кроме бестолковой оболочки. Роберт уже даже перестал сожалеть о своей судьбе. О себе. Ему больше не было дела ни до других, ни даже до себя. Теперь сам себе он казался никем. Удручающее положение. Смит мог часами проводить время, сидя в воде и глядя тупо перед собой. И точно так же часами сидеть на холме, смотря в вечность. Всё это больше не имело никакого смысла.       Роберт помнил, как началась война. Кажется, со смерти Томаса прошло всего полтора века, не больше. Тогда сбросили десяток ядерных боеголовок. Каждый раз Смит в надежде оказывался в эпицентре удара, но каждый раз он выходил оттуда живым и невредимым. На него никак не влияли ни взрыв, ни ударная волна, ни даже радиация. Надежды на такую смерть быстро иссякли. Люди вокруг испарялись за доли секунды, а с ним не происходило ровным счётом ничего. Война была недолгой, для Смита это и вовсе были жалкие секунды, хотя длилась она чуть больше года. Пустяк для Роберта, эта бойня унесла с собой жизни половины населения Земного шара. Сразу стало как-то легче дышать. Больше не было столько глупых зевак. Люди прозрели, поумнели. Начался очередной технологический прорыв. В конце концов, Роберт перестал вести счёт времени, вести счёт войнам. Он лишь смотрел. Смотрел, как неминуемо поколения сменяются друг другом, не видя в толпе боле ни одного приятного лица. Все эти люди были чужими. Ощущение того, что он не должен здесь находиться, сдавливало грудь и царапало спину, медленно сползая от лопаток к пояснице. Липкое ощущение собственного отсутствия стало постоянным спутником учёного. Ему часто начинало казаться, что его на самом деле не существует, что он уже мёртв и бродит по земле тенью, тщетно ищущей покоя. Именно так! Бессмертие ему просто почудилось! Он просто не может осознать своей смерти, наверняка всё так!       Смит долго бродил по Земле в поисках своей могилы, гадая, где же мог умереть. В какой момент он умер? А может, всего мира вокруг не существует? Время марширует дальше без Роберта, потому что он давно умер, а всё это вокруг – ничто иное, как плод его больного разума. Жизнь после смерти, чтоб её. Или его уже отправили в ад, на вечные муки. Иначе и быть не могло, он действительно в аду! Он точно уже не живёт. Всё вокруг – иллюзия. Пустая иллюзия, его собственный ад. Всего этого не существует, не существует! Ничего этого бы не случилось если бы не Том! Чёртов завистник! Ничего этого не случилось бы, если бы не чёртово обещание превзойти всех учёных прошлого! Ничего этого бы не произошло, если бы он не познакомился с придурком Томом! Ничего этого бы не произошло, если бы не идиоты врачи, которые не смогли его ни вылечить, ни добить в детстве! Ничего этого бы не произошло, если бы в университете преподаватели не искали ему инвесторов! Ничего этого бы не произошло, если бы его завалили на первой сессии! Ничего этого бы не произошло, если бы учителя не хвалили его в школе! Ничего этого бы не произошло, если бы не родители! Да, если бы они просто сделали аборт, а лучше бы вообще никогда не заводили ребёнка! Всего этого бы не случилось! Не случилось! Не случилось!       Смит смотрел, как сквозь его пальцы ускользало время, как вода, как сыпучий песок, как пепел. Всё осталось в прошлом. Иногда туда очень хотелось вернуться, но лишь над временем Роберт был не властен, оставаясь пленником. Рабом вечности. Смит смотрел и смотрел, как вода несёт по быстрому ручью листок, а потом он задерживается у берега и цепляется за камни. Листок остаётся на месте, а ручей так и бежит, бежит, не останавливаясь, чтобы листок вернулся. Листок всё ещё в воде, но уже не бежит вместе с ней. По земле стелется густой вечерний туман. Скоро начнутся сумерки. Серое небо уже не отражается в глазах, оно в них тонет и исчезает в бездне. Лёгкий ветер игриво обходит, зазывая с собой. Иногда в этом ветре хочется раствориться, воспарить и улететь с этим потоком воздуха, чтобы только больше никогда ничего не чувствовать, ни о чем не думать, просто слиться с потоком воздуха и бесконечно созидать, созидать, внимать и видеть, но не воспринимать.       Нет. Никто не был виноват в том, что Икс появился на свет, кроме Роберта. Смит своими руками создал эту машину. Своими руками делал её чертежи. Своими мыслями лелеял все возможности, которыми аппарат сможет наделить человека. Своими мечтами окутывал призрачную мечту сделать что-то, что изменит мир к лучшему раз и навсегда. Это всё сделал не Том. Не профессора. Не учителя. Не врачи. Даже не родители. Всё это – Роберт Смит. Он своими руками создал свою вечность. Своими руками растворил себя во времени. Роберт Смит видел, как появлялись и исчезали страны. Как рождались и умирали поколения. Как половина людей покинула Землю, отправившись исследовать и заселять другие планеты. Роберт не хотел покидать Землю, хотя знал, что было много мест, где он нашёл бы свой приют. Даже когда планета станет непригодна для жизни – Смиту будет плевать. Он будет сидеть на её обломках и смотреть. Смотреть. Смотреть. Роберт Смит обречён жить вечно. Он увидит то, о чём мечтал в детстве – как кончится Земля. Как кончится Солнце. Как кончится Млечный путь. Как кончится Вселенная. И всё это навсегда будет с ним. Навсегда останется в голове. Не останется ничего, кроме воспоминаний Смита. Весь Смит – в своей голове. Всё ушло навсегда – хорошее и плохое, – плохое не жалко, а хорошего не вернёшь. Осталась только память.