|.

      Мэйбл с детства была сообразительным и очень привлекательным ребёнком. Никто не смог пройти мимо кукольного взгляда небесно-голубых глаз и на невинное личико каштановых прядей спадающих. Стэнли — не исключение.       Он научил племянницу играть в невероятно увлекательную игру, и она на пару с братом стала собирать битком забитые залы, где яблоку упасть места не было. Для неё и букеты алых роз, и письма безумных поклонников, кровью от разбитого сердца подписанные, и одобряющие прикосновения дядюшкиной руки с тяжелыми сапфировыми перстнями. Пальцы поглаживают плечо, поправляют чёрный бант с пятиугольной звездой на воротнике и задевают оголенную нежную кожу на шее.       Мэйбл становится старше, игра — интереснее, а платьев с глубоким декольте и вырезом на спине в гардеробе все больше. Вместе с дорогими украшениями, дизайнерскими сумочками и ночными клубами только для неё одной арендованными — подарки от любящего дядюшки любимой племяннице.       Мэйбл усаживается на его коленях, лицом к лицу, совсем как в детстве, только вот Стэнли непозволительно крепко сжимает чужие бёдра. Тонкие пальчики сами расстегнуть пуговицы бирюзовой рубашки тянутся, и похотливые огни в глазах в стёклах очков отражаются.       Стэнли знает, что когда войдёт в гримерку, то Мэйбл по кошачьи ухмыльнётся и чуть ли не замурчит, когда дядюшка заботливо сотрёт след от блеска для губ с щеки, куда нечаянно его направила рука, дрогнувшая от звука открывающейся двери.       И Стэнли знает, что она навсегда от острых концов лакированных бирюзовых туфель, чёрных шелковых колготок и вычурных, чересчур облегающих цирковых костюмов до игривого взгляда и тихих вздохов вырывающихся из сладко-вишнёвых губ, когда гибкое тело впечатывается под его напором в белые простыни или письменный стол из эбенового дерева — вся она, Мэйбл — полностью его. Подмигивания верным фанатам и переглядки с симпатичными барменами — не в счёт. Ведь Мэйбл понимает, что никто и никогда не будет любить ее сильнее, чем дядюшка.       Слишком крепко нити судьбы их перевязали бирюзовыми лентами, слишком низко они пали. Одна дурная кровь течёт в венах, в унисон бьются два сердца, ну и что с того, что одно из них на несколько десятков лет старше?       В темном омуте грехи привязанным к шее камнем тянут вниз, но вырываться, чтобы вдохнуть холодный воздух, спасительный кислород — просто бессмысленно. — Мы с тобой Пайнсы. Это у нас в крови. — поясняет Стэнли, племянницу к стене картинной галереи, где вывешены портреты всех членов великого рода, каждый из которых напитал корни семейного древа гнилью собственных грехов, прижимая. Притягивает хрупкий стан к себе, изгибы тела оглаживая. — Я знаю, дядюшка. — Мэйбл улыбается. Не той модельной улыбкой для глянцевых страниц журналов и не той задорной ухмылкой для зрителей, слюни в театре пускающих. Той особой, специально для него сделанной.       Стэнли не знает, что Мэйбл потом в ванной эту улыбку острыми ногтями сдирает, холодный кафель кровью и солью заливая.       И он не знает, что когда Диппер предложит ей один из двух ножей, то она не задумываясь выберет тот, который специально для его глотки выкован.