Пролог (1)

Dum spiro, spero (лат.) - Пока дышу - надеюсь. Мне было семь, когда мы переехали в это чертово место. Ребёнок, надеющийся увидеть что-то прекрасное, нечто захватывающее дух, наткнулся на гору мусора. Тут и там можно было разглядеть шприцы с какой-то тёмной жидкостью внутри. Не наступать на объедки было невозможно. А вонь... Это тот запах, который забыть невозможно. Как духи матери. Как запах горячо любимого тобою человека. Он буквально вгрызается в твои лёгкие, заполняя собою всё пространство. Дышать уже невозможно. Кажется, ты уже никогда не вдохнёшь... Человек есть существо, привыкающее ко всему. Девушка, решившая похудеть сначала терпеть не может броколи. Но со временем она без ума от этого овоща. Потому что она привыкла. Неудобная кровать поначалу кажется ложем самого Дьявола, а вместо матраса словно раскалённые угли. Примерно спустя месяц человек будет рад этой кровати, потому что ничего другого ему не остаётся, кроме как привыкнуть. Какие синонимы есть у этого слова? Смириться? Приучиться? А может, сжиться? Я привыкла. У меня не было выбора. Моего отца посадили за изнасилование. Ничего нового, только на этот раз ему не удалось уйти безнаказанным. Женщина оказалась стойкой и до конца гнула свою палку в суде. Отец, привыкший быстро избавляться от своих жертв, просто не смог с ней бороться. Она засадила его - кормильца нашей семьи, и теперь я не понимала кого ненавидеть: её или отца? Мать меня ненавидела. Постоянные побои и издевательства стали неотъемлемой частью моей жизни. Я перестала плакать и звать на помощь, когда поняла, что это бесполезно. Вечные синяки и кровоподтёки были основным поводом для моих регулярных пропусков школы. Из-за этого я сильно отстала в развитии. Я не умела и половины того, что умеют дети моего возраста. Друзей у меня, как несложно догадаться, не было. За один год мне поставили множество различных болезней. Моё тело болело не только от издевательств, кои продолжались ежедневно. Оно болело изнутри. Страшно просыпаться с мыслью, что тебя вот-вот вырвет кровью. Этот страх следовал за мной по пятам, не отставая даже когда я решалась затолкать в себя ложку завтрака. Мой организм наотрез отказывался принимать ту похлёбку, которую мать подавала мне под названием "Каша". Подгорелое молоко вперемешку с недовареным зерном вызывали жуткое зрелище. Голод уже давно вошёл в привычку, поэтому я не жаловалась. Но есть нечто подобное сил не было даже у столь голодного ребёнка, как я. Хотя, может, я и не так сильно изголодала. Может, надо было ещё?... Я отказывалась есть наотрез. Силой заставить себя прожевать это я была не способно. Мать, понимая, что просто разговорами тут делу не помочь, начинала лупить меня, чем попало. О, как это было больно, особенно на пустой желудок!.. Если не помогали удары, а зачастую так и было, в "разговор" вступал один из многочиленных маминых ухажёров. Вот тут всё моё тело превращалось в один большой нерв, умоляющий не трогать его и обещающий съесть эту жуткую смесь. Мать в моё воспитание в эти моменты не вмешивалась. Как бы я хотела, чтобы она меня защитила! Но ей словно было всё равно. Как-будто у неё никогда не было дочери. За нами начали охоту. Эта сука директриса подала заявление в органы опеки. Мол, ребенок месяц не объявлялся в школе. Тот вечер, когда к нам в дверь забарабанили, я не забуду никогда. Эти удары и то, что за ними последовало напрочь выбили из меня какое-либо желание и дальше оставатся с разумом. Хотя, что ещё может ребёнок семи лет? Я начала плакать. Горячие струи текли по моим припухшим щекам. За этими слезами скрывался страх и немного надежда. Неужели приехал отец? Он смог выбраться? Боже, как бы я хотела чтобы это было так!... - Давай же, шевелись! Мать рывком сорвала мою куртку с вешалки, наспех натянула её на меня. В груди защемило. Я ещё пыталась спросить, что происходит. Пока я фильтровала воздух и мысли, мать успела дать мне пару пощёчин и подталкнуть... к окну. - Мама... - Только вякни, сволочь, я с тебя всю шкуру спущу! Удары в дверь стали в разы сильнее и настойчевее. Слишком поздно до меня дошло, что это был не отец. Это кто-то очень и очень плохой. Раз мы даже не собрали вещей. Мать поставила меня на подоконник. Второй этаж. Но для меня это было очен-очень высоко. Я старалась слезть обратно, но огляделась и замерла. Эта женщина включила все газовые колонки на нашей плите без спичек. Она обычно брала спички. И следом появлялось синее пламя... Но сейчас.... В нос ударил резкий запах газа. Дальше всё произолшо как в тумане. Мать заскочила на подоконник разбила стекло. Вот тут я начала плакать сильнее. Но это были беззвучные слёзы. Куда, куда мы так торопимся?... Она обхватила меня руками и спрыгнула вниз вниз. Я даже не успела что-либо понять. Мы бежали от нашего собственного дома, как сумасшедшие. Не знаю как, но каким-то шестым чувством, которое не должно меня беспокоить ещё ближайшие года так три, я поняла, что те, кто остался у двери... Они могут умереть. Они умрут. Вот прямо сейчас и умрут. Там. Там может быть отец. - Мама, это мог быть папа! - закричала я ей в ухо, пока та продолжила бежать. Мы неслись по улице. Ветер хлестал мои волосы. - Нет там твоего отца! В этот же момент я увидела большое оранжевое пламя. А затем раздался очень громкий звук. Это не описать словами. Нельзя просто сказать, что меня оглушило. Меня отключило. А может, и мать тоже. Помню, как почувствовала резкий жар на своём лице, как-будто стою аккурат напротив костра. Помню жуткий визг, переходящий в смех с переливами. Словно песнь некой райской птицы. Была бы я постарше, я бы подумала - неужели я умерла? Неужели моя история закончится вот так? А дальше пустота. Давящая, тёмная, со своими причудами и сюрпризами. Темнота, которую не боишься из-за призраков. Она убаюкивает, нежно поглаживая по голове и напевая тебе свою последнюю песню. * * * Спустя год мы уже полностью обжились в Батийске. Городок на окраине страны, раньше казавшийся чем-то ужасным и тошнотворным, стал радовать меня своим блеском и одновременно сумраком. Что я там говорила про привычки? Мы жили в маленькой однушке в одном из старых, покосившихся от времени клопятников. Серость этого дома, и не только дома, а всего города в целом стала мне до невероятности родной. Солнечные дни здесь редкость в связи с климатом, но когда они всё же случаются - это восхитительно. Солнечный блеск отражается в лужах вечно мокрого асфальта. Складывается впечатление, будто этот свет хочет проникнуть всюду, согреть всех своим теплом и подарить надежду. Но потом всилу вступает законная туманность и сырость. Но даже при такой погоде этот город прекрасен. Я больше скажу - это визитная карточка нашего городишки, такая погода. Я перешла в местную школу. Волнения по поводу того, как примет меня класс почему-то не было. То ли я увидела слишком много, что-бы боятся чего-то подобного, то ли я не успела сообразить, что со мной происходит. Меня определили в первый класс. С моими знаниями и уровнем развития это было неудивительно. Когда я проходила комиссию, директриса смотрела на меня огромными совиными глазами, которые из-за очков казались ещё больше. Я почти не отвечала на её вопросы, скорее всего это её и насторожило. Она попросила меня выйти, посидеть с психологом, пока сама переговорит с матерью. Я ненавижу психологов. Эти люди всегда смотрят на мир так, будто он представляет собой большую подарочную коробку. Они всем пытаются доказать, что жизнь прекрасна, надо только посмотреть на неё под другим углом. Никаких проблем не существует, это - иллюзия, которую мой мозг сам себе нарисовал. Так мне сказала та женщина, с которой я сидела (именно сидела, а не говорила) пока директор с матерью решали судьбу моего образования. Когда мы вышли, мать уже ждала меня в коридоре. По её лицу было непонятно - будут ли у нас новые преследования и побег или всё кончено. Она сидела максимально сосредоточено, словно решала какую-то непосильную задачу. На лбу проявилась складка, а на подбородке - ямочка. Я подошла к ней и встала на некотором расстоянии. Жизнь научила меня близко к ней не подходить. В любой момент она могла вспылить, разозлиться и тогда мне точно не поздоровится. Она заметила меня и подняла свои уставшие глаза. Какой-бы характер у нее ни был, я понимала: ей тоже не нравится эта жизнь. Она вынуждена терпеть меня, своего, возможно, нежеланного ребёнка. Я слишком часто слышала эти слова, чтобы попытаться убедить себя в обратном. Взгляд матери был настолько печальным, что я невольно отпрянула чуть дальше. - Пойдём, котёнок. Она протянула мне руку. Некоторое время я просто стояла, не в состоянии сделать хоть какое-то движение. Она никогда не называла меня так. Котёнок... Слишком ласково для нежеланного ребёнка. Не дожидаясь моего решения, мать сама взяла меня за руку и направилась к выходу. Её шаги перестали быть такими уверенными, какими они были всё это время. Неужели меня не приняли? Как только мы вышли из школы, мать тут же выпустила мою руку и пошла чуть впереди. На моей ладони всё ещё хранилось тепло её пальцев. Я невольно сжала пальци той руки, за которую она меня держала целую минуту, не желая выпускать из них ощущение такой заботы и нежности. Никогда бы не подумала, что она на такое способна. Чёртов спектакль. Это всё было так хорошо разыграно, что я даже на секунду поверила. Поверила в чудо. Иначе это не назовёшь. Следующим утром мать бесцеремонно разбудила меня и приказала собираться. Я осознала, что вот он - первый день в новой школе. На душе стало радостно от предвкушения чего-то нового и интересного. По пути в школу я шла, чуть приплясывая. Небо затянули серые тяжёлые тучи, но дождя не было. Я шла, что-то напевая себе под нос и иногда останавливалась, чтобы посмотреть на своё отрожение в луже. С грязной поверхности воды на меня смотрела девочка с серыми глазами и коричневыми волосами. Милая, но слишком подавленая, чтобы слушать про себя такое. Когда пришла в школу, меня встретила учительница. Милая дама средних лет. Она вежливо поздоровалась со мной и повела в класс. Когда мы зашли, я ахнула. Эта комната была крошечной, чтобы называться кабинетом. В моей прошлой школе все кабинеты были большими, а этот... И количество детей тоже было интересным. Меньше пятнадцати, это точно. Посчитать полностью я не могла, так как не умела. Дети в этом классе были такими же серыми и унылыми, как Батийск, в котором многие жили явно не из-за роскошной жизни. Приветственная улыбка мне досталось только от одной девочки с чёрными как смоль волосами и большими голубыми глазами. Нереально большими. - Привет. Она неслышно подошла ко мне на перемене после второго урока, пока я пыталась убрать альбом в портфель, при этом ничего не заляпав. У нас было ИЗО, рисунок толком не успел высохнуть. Не привыкшая общаться с людьми моего возраста, я по началу просто пялилась на неё, а она мило улыбалась. В конце концов мозг снова начал свою работу и еле слышно ответила: - Привет. - Ты ведь новенькая? Как тебя зовут? - Юля. - А меня Катя, - и она протянула мне свою красивую ладошку. Я пожала ей руку. Я не понимала как в таком убогом месте может жить такой красивый человек, как Катя. Лица всех других моих новоиспечённых одноклассников были хмурыми и неприветливыми, а от этой девчушки прямо таки исходил свет. Она светилась. Улыбка освещала её прекрасное личико, её волосы были подобны нимбу божественного существа, а голос был невероятно нежным. Я никогда прежде не слышала такого голоса. Слушать его хотелось бесконечно. Мы быстро подружились. Слишком быстро для человека, никогда не имевшего друзей. Каждое утро я бежала в школу, чтобы побыстрей увидиться с Катей. У нас оказалось очень много общих тем, на которые мы могли болтать без умолку. На переменах мы сидели рука об руку на парте и рассказывали друг другу самые потрясающие истории из жизни. На уроках мы вместе не сидели, но это не мешало нам постоянно переглядываться. Вот такой вот "язык глаз" у нас получался. Шутки Кати всегда были смешными, её рассказы вдохновляли меня попросить её рассказать что-нибудь ещё. Когда приходила моя очередь делиться с ней каким-либо секретом, она всегда готова была не только слышать, но и слушать меня. Дни превращались в недели, недели в месяцы, а нашей дружбе не было границ. Мы словно как две половинки сахарного печенья: они идут в комплекте. Без одной невозможно прочувствовать вторую. Каждый будний день её завозил в школу и отвозил обратно какой-то дядька на красивой "тачке", которая казалась мне просто раскошным автомобилем, ввиду того, что я вообще не разбиралась в машинах. Позже я выяснила, что этот дядька - Катин отец, он работает в магазине. Курьер. А потом, через несколько лет, я сделала для себя ошеломляющее открытие. Крутой тачкой папы Кати оказалась обычная "Нива" 90-х. В какой-то момент Катя пригласила меня в гости на её день рождения. Моей радости не было предела. Меня никто и никогда не звал в гости. А тут не просто в гости, а ещё и на праздник. Я не подозревала о праздничном наряде ничего. Меня не парило то, что там я буду лишней. Мне хотелось туда, хотелось увидеть, как живёт эта девочка, вдохнувшая в меня новое желание жить. Поэтому я без малейших раздумий ответила согласием. До праздника оставалось примерно три недели, когда Катя заболела. Ничего серьёзного, обычная простуда, но целую неделю я была в школе одна-одинёшенька. Не с кем было поговорить, никто не хотел меня выслушивать. Уроки тянулись ужасно медленно, а потом я так же медленно шла домой. Обычно Катя проважала меня до ворот, там она садилась в машину, а я шла своей дорогой. Но ещё никогда прежде эта дорога не казалась мне такой ужасной. Помню, в какой-то день мы с классом спустились в столовую. Все ребята получили свою порцию еды и дружно стучали ложками о дно тарелки. Я стояла в стороне и у меня текли слюнки. Есть хотелось невыносимо, но мать моя как-то не позаботилась об этом. Я уже говорила, что Батийск - это отдельная маленькая страна со своими законами и аномалиями? Так вот, то, что в уголке стоит жутко голодный ребёнок не волновало никого. Абсолютно. Так бы я там и простояла ещё минут двадцать, но меня кто-то дёрнул за плечо. Я обернулась. Передо мной возвышался (имеено возвышался, ибо он был просто огромный) мужчина лет двадцати - двадцати пяти. Он был одет в строгий костюм с галстуком и чем-то напоминал мне отца. Такой же строгий, возможно, только на первый взгяд. Его глаза были уставшими, но в них я заметила отблеск какого-то пережитого потрясения, словно он только-только выбежал с важной конференции. А ещё он был невероятно красивым. Смуглая загорелая кожа цвета молочного шоколада, глаза, отливающие бронзой, чуть припухлые губы, идеально ровная линия носа - даже тогда он показался мне чем-то сказочным, ведь прежде настолько красивых мужчин я не встречала. Я сразу поняла, что он не пьёт. Столько лет живя рядом с пьяницами, будучи свидетем множества пьяных разборок, я прекрасно знала, что из себя представляет выпивший человек. Этот мужчина не подходил ни под один из стандартов. - Почему ты не совсеми в столовой? Голос... этот голос закрался мне в самое сердце. Оно забилось, как сумасшедшее, когда мужчина заговорил. Глубокий, чуть с хрипотцой, он заставлял мой детский ум мыслить абсолютно в другом направлении, нежели следовало бы. Я долгое время не могла ответить, а потом меня сковал страх. По спине пробежался табун мурашек. Мы стояли в тёмном коридоре, вокруг не было ни души, а напротив меня стоял мужчина и непонятно было, чего он хочет. Мать никогда не наказывала мне не общаться с чужими. Поэтому я заговорила. - Я не хочу есть. Удивилась, как мой собственный голос не дрожал, а говорил вполне уверено. - Прошло четыре урока и ты не хочешь есть? - удивился он. Его брови взлетели на лоб. Я не нашлась, что ответить. Врать ему не хотелось, но и сказать правду я бы ни за что не решилась. Пусть думает, что я не голодная. Вот только его заботы мне ещё не хватало. Он присел передо мной на корточки и заглянул в самые глаза. Затем как-то нежно, по-отечески взял меня за руки. Я отпрянула. Эти жесты были столь непривычны для меня, что я тут же восприняла ситуацию в штыки. Он не стал настаивать и снова пытаться взять мои ладони в свои, а только глубже заглянул в глаза. По телу снова побежали мурашки. - Тебя не кормят, потому что твои родители не заплатили, так ведь? Я ошеломлённо молчу. Настолько близко к правде, являясь полностью незнакомым мне, никто ещё не был. - Прости, что говорю так прямо. - Он улыбнулся уголком губ. - Но я надеюсь, ты позволишь купить тебе еды. - Нет. Я сама удивилась тому, как легко это слово вырвалось на свободу. Но я точно знала, что это единственный ответ, который я смогла бы дать. Меня дома убьют, даже если не узнают. Учительница может увидеть, передаст ролителям, и тогда всё - пиши пропало. Но есть хотелось жутко. Голод подстёгивал. К тому же, этот мужчина вызывал у меня доверие. Я боюсь мужчин, как огня, но этот словно был знаком мне с самого детства, и теперь мы просто с ним болтали. Непринуждённо и ни о чём. - Точно нет? Ты самый худой ребёнок, которого я только встречал. - Мне нельзя. Меня будут ругать и... - Тебя дома ругают за то, что ты ешь? Может, тебя ещё и бьют? Я виновато прикусила губу и опустила взгляд. Мне нельзя болтать о том, что происходит дома, это я знаю наизусть и повторяю иногда изо дня в день, как мантру. Страшно представить, что будет, если вдруг меня кто-то защитит от моей же собственной матери. - Ясно. Он встал и сложил руки на груди. - У тебя ещё есть время подумать. Я не буду настаивать, если откажешься. Просто подумай сама, тебя ни к чему хорошему это не приведёт. И да, я не собираюсь никому рассказывать. Не в моих интнресах. Он подмигнул. А я начала думать. С одной стороны есть хотелось ужасно. Утром я опять не поела, не смогла себя заставить. Впереди ещё один урок и продлёнка. Мать на работе до шести, так что в лучшем случае я дома никого не застану, а в худшем - одного из её ухажеров. И не дай Боже я попрошу есть. Но страх оставался страхом. Он как паразит, заполнил собою всё пространоство моего маленького тела и не давал возможности избавиться от него. В конце концов я кивнула. Это произошло как раз в тот момент, пока в моей голове шли столь тяжёлые мыслительные процессы. Не о таком должен думать ребенок в первом классе. Не о таком... - Жди меня здесь. Мужчина ушёл. Вместе с ним как-будто ушло всё тепло, окутавшее меня плотным кольцом. Я поёжилась. К удивлению обнаружила, что мои щёки горели. Сколь ему было тогда? Двадцать? Двадцать пять? Он вернулся очень быстро и протянул мне стакан с горячим чаем и вкусную, очень вкусную булку с маком. Я знала, что такая булка самая дорогая в нашей столовой. Из нашего класса её никто никогда не покупал, мы с завистью смотрели на старшеклассников и учителей, которые могли позволить себе такую роскошь. Ходили самые разные легенды о вкусе этой булки. Кто-то говорил, что она со вкусом чего-то тропического и волшебного, кто-то уверял, что в неё для эффекта добавляют кровь вампира. В общем, чего только мои ровесники не сочиняли. И вот этот трофей лежал у меня на ладонях. Она была средних размеров, но горячей, и запах, исходивший от неё, был сногшибательным. Мужчина подвёл меня к небольшому столу, усадил и сказал есть. Сам остался стоять напротив. Я впилась в булку зубами. Боже, она была чудесна! Не знаю, что тогда сыграло главную роль - мой голод или умелые руки наших поварих, но это определённая была самая вкусная еда, которую я когда-либо пробовала. - Как тебя зовут? Я на секунду оторвалась от трапезы и заглянула ему в глаза. - Юля. - Ты в первом классе? - Да - Я Андрей. Работаю здесь заместителем директора. - Вы... Как директор? - Нет. - Андрей широко улыбнулся. - Я его заместитель. Решаю разные вопросы, если директор их решить не может. Я постаралась придать своему лицу умный вид, как делала всякий раз, когда мне рассказывали что-то новое. Андрей опять улыбнулся и тут прозвенел звонок. В испуге я чуть не подавилась. - Осторожно. Можешь забрать булочку с собой. А чай лучше допей сейчас. Я быстро допила чай и принялась горячо его благодарить. - Спасибо... Спасибо вам большое.... Вы очень добрый... Спасибо. Он громко рассмеялся, а я поспешила за свои классом, только что вышедшим из столовой. Булочку я бережно завернула в целофановый пакет и прижала к груди. Так и несла её до самого класса. - Откуда она у тебя? Ко мне подошла довольная и сытая Соня, ещё одна из моих новых знакомых. Мы типо с ней общались, но очень редко. Исключением стала та неделя, на которой Катя заболела. На ней мы с Соней стали чуть ближе. Я хитро улыбнулась. - Да так... И оглянулась, чтобы в последний раз посмотреть благодарными глазами на Андрея. Но его уже нигде небыло.