Часть 1

Всё началось с Ребекки. Пока все остальные готовились к семейному балу, она подняла свой телефон на уровень глаз и смешно надула своё лицо. — Будь осторожна, Бекка, ты можешь остаться такой навсегда, — говорит ей Кол, Ребекка усмехается и бросает в него туфлю. Элайджа вздыхает, когда каблук застревает в стене, и ему в очередной раз приходится внушать прислуге забыть обо всём необычном, что они могли увидеть. Ребекка просто закатывает глаза и насмехается над своими братьями, прежде чем вернуться к своёму телефону, и Клаус понимает, что она делает фотографии с его помощью. Он приподнимает бровь. Конечно, он знает, что с некоторых пор телефоны получили эту функцию — продавец объяснил ему это, когда он выбирал себе самый лучший гаджет. Но он никогда не пользовался этой возможностью и теперь задаётся вопросом, зачем Бекке фотографировать себя. Но ему нужно ещё спланировать бал, и он откладывает этот вопрос на потом. Конечно, потом не наступает ещё долго. Он застаёт свою мать за попыткой убить их, и Ребекка либо больше не фотографируется, либо он просто этого не замечает, потому что в следующий раз, когда он видит нечто такое — когда он только вернулся в своё тело, и это Кэролайн. Она не надувает своё лицо, но она обнимает ведьму Беннет одной рукой, они смеются, косят глаза и высовывают языки. Клаус слышит характерный снимку щелчок и обнаруживает, что прячется, пока девушки делают ещё несколько снимков. Он не совсем понимает суть, хотя теперь, по крайней мере, понимает откуда это пошло. Ребекка, в своём отчаянном стремлении быть человечной, очевидно, переняла некоторые из наиболее странных привычек нынешнего поколения. — Какой смысл у всех этих фотографиях? Кэролайн подпрыгнула от неожиданности при звуке его голоса, и Клаус поднимает брови, потому что она должна была услышать звук его приближения. Иногда она так похожа на Ребекку — слишком сильно стремится казаться тем, кем она больше не является. Но в отличие от Ребекки, которая может продать собственную семью ради своего стремления к человечности, Клаус знает, что Кэролайн никогда не откажется от вампиризма. Точно нет. — Господи, Клаус, — говорит Кэролайн, нахмурившись. — Уже не скрываешь своих преследований? — Вообще-то я пришёл проверить тебя… после неосторожности Тайлера. Её губы сжимаются в тонкую полосу, глаза приобретают тёмный оттенок, и она отводит от него взгляд. Клаус наблюдает за тем, как быстро на её лице сменяются эмоции, и в определённый момент становится ясно, что она не собирается ни как реагировать на его слова, и он просто опирается на скамейку, на которой сидит девушка. — В чём смысл твоей собственной фотографии? — спрашивает он. — Я думал, что фотографии предназначены для того, чтобы запечатлеть мир. — Что… Ты говоришь о селфи? — спрашивает она, и Клаус приподнимает бровь при этом слове. Он уверен, что слышал его раньше, но, как и в случае с большинством наиболее глупых слабостей современного общества, решил проигнорировать. — О Боже, ты не знаешь, что такое селфи, да? — Мне жаль, что я нахожу множество других занятий наиболее стоящими моего времени, чем сегодняшняя поп-культура — на её насмешку и закатывание глаз Клаус просто усмехается — Возможно, это популярно сейчас, Кэролайн, но через десять лет? Сто? Популярность вещей постоянно пропадает. Когда-нибудь ты поймёшь, что лучше фильтровать всё то, что происходит вокруг тебя. — Боже мой, ты такой старик, — отвечает она и протягивает руку. Он смотрит на неё и приподнимает бровь, и она тяжело вздыхает. — Твой телефон, Клаус. Дай мне свой телефон. Он вкладывает его ей в руку, и она проводит пальцем по экрану, приподнимая брови, когда он открывает главный экран. — Нет пароля? Серьёзно? Это смело. — Я самое страшное существо в этом городе, милая. Кто мог бы украсть мой телефон? Он не добавляет дополнительный вопрос — зачем кому-то красть мой телефон? — потому что он уверен, что она дала бы ему ответ, и снова окрестила бы стариком. Хотя она всё равно бормочет себе под нос что-то о ходящих окаменелостях, и это напоминает ему о том, как она молода. Это заставляет его хотеть увидеть её через столетие, через пять, увидеть, кем она станет. Он уверен, что она будет великолепна, хотя сейчас, в восемнадцать лет, она понятия не имеет, каким потенциалом обладает. — Хорошо, посмотри сюда, — она поднимает телефон, и он смотрит вниз, чтобы увидеть их обоих на крошечном экране. — Видишь ли, селфи подразумевает само себя. Ты просто поворачиваешь камеру так, чтобы ты был хорошо виден, а затем делаешь снимок. Говоря это, она нажимает кнопку «Сделать снимок», и Клаус смотрит на экран — улыбка на её лице, настолько красива, насколько возможно, но его лицо всё также остаётся озадаченным, потому что он всё ещё не понимает — зачем? — Это кажется довольно… глупым. — Серьёзно, Клаус? — она пристально смотрит на него. — Глупым? Боже, ты придурок. Она швыряет ему телефон, встаёт на ноги и уходит, а Клаус чувствует себя совершенно сбитым с толку, что такого он сделал? Он может признать, что в прошлом были времена, когда он, вероятно, заслуживал того, чтобы от него отказались, но он совершенно уверен, что на этот раз она слишком остро реагирует. — Я не совсем понимаю цель, милая, — говорит он, шагая за ней. — Итак, ты фотографируешь себя… но зачем? — Хорошо, да, — она поворачивается к нему лицом, — Да, ты можешь делать селфи, на которых только ты. И ладно, может быть, это напрасно или что-то в этом роде. Но это весело. Это позволяет мне увековечивать, когда у меня действительно крутая причёска, или когда я хорошо накрасилась… или… или… — она сжимает кулаки, и Клаус уверен, что теперь она слишком остро реагирует. — Или это позволяет мне увековечить друга, который не будет со мной вечность. Потому что, может быть, я и смогу жить вечно, но Бонни — нет. И, может быть, тебе это покажется глупым, но я хочу помнить точный цвет её глаз. — Оу, — бормочет Клаус. — Оу? — Кэролайн стреляет в ответ. — Всё, что ты можешь сказать — оу? За исключением того, что это всё. Потому что теперь Клаус понимает её гнев. Прошли столетия с тех пор, как он был человеком, и всё из той жизни, которую он, возможно, хотел бы оставить при себе… за исключением Хенрика, все они прожили столетия. И он думает о ней, и о том, что она сказала, и он думает о Хенрике… и о том, что если бы у него был способ увековечить своего младшего брата любым способом, он бы это сделал. Но теперь Клаус не может вспомнить точный цвет его глаз. И он, возможно, может понять, почему Кэролайн когда-нибудь захочет сделать это с Бонни. — Значит, нужно взять его вот так? — он поднимает свой телефон перед собой и смотрит на неё. Она кивает головой. — Да, если это тот ракурс, который тебе нужен. А потом ты просто нажимаешь на кнопку, и щёлк! Селфи. — Хммм… — он нажимает на кнопку, когда она смеется, вероятно, над его слишком задумчивым выражением лица, потому что он воображает, что селфи не должны быть такими серьёзными. — Боже, ты на самом деле динозавр. Это не так уж сложно, Клаус! Она поворачивается к нему спиной и быстро уходит, а Клаус смотрит ей вслед, прежде чем посмотреть на фотографию в телефоне. Но это не селфи, которое он сделал. Это фотография того, как она смеялась. Она должна жить вечно, и он хочет посмотреть, какой она станет через столетие или пять… но на всякий случай… Он хотел бы помнить цвет её глаз всю оставшуюся вечность.