Часть 1

      - Ты изменился… с тех пор…       - Ты так думаешь, Юнь-Юнь? – нежно спрашивает Син Цю и проводит пальцами по гладкой щеке. В кожу, кажется, тут же впивается игл десять – и холодно, холодно невероятно, больно очень. А Син Цю всё дразнится и дразнится.       - Что же во мне изменилось, Юнь-Юнь?       «Всё. С твоей смерти изменилось всё, что могло измениться».       Чун Юнь знает, что на Син Цю так повлияло, и, если честно, вряд ли знать хочет. Факт остаётся фактом – он мёртв, а его призрак сопровождает его повсюду. И ведёт себя, если честно, ужасно.       Ужасно жестоко, и иногда в голову даже мысль приходит: «Я этого не заслужил». Но холодные иголки вонзаются в плечи, пробирающий до дрожи (дрожи от страха, истинного ужаса) родной голос дразнящее спрашивает, о чём Чун Юнь думает.       А Чун Юнь уже снова думает о том, как виноват перед погибшим другом, и о том, как заслужил всего, что с ним сейчас происходит.       Да, когда-то он мог утешить себя мыслью «Он рядом». Ведь за всю свою жизнь Чун Юнь (между прочим, родившийся в семье экзорцистов) не видел ни единого духа. А тут вон – один из них совсем не реагирует на чистую энергию Ян и находится рядом постоянно. Дико, но Чун Юнь пытался игнорировать тот факт, что это его призрак. И призраком он стал по его вине.       Дико, но Чун Юнь пытался всерьёз думать «Хорошо, что он рядом и не уходит», ведь сколько он слушал рассказов матерей о своих погибших сыновьях, сколько слушал рассказов юношей о своих погибших сёстрах, и в каждом лишь одно: «Мне жаль, что я не попрощался. Мне нужно было так много сказать…», а он может сказать всё, что думает. Хоть каждый день болтай – о важном, о простых вещах. Если с ним говорить захочется.       О-о-о, он – тяжкое испытание. Син Цю никогда не был «сахаром», воспоминания о нём по вкусу, скорее, напоминали заоблачный перчик. Которого, к слову, теперь как-то не хватает в холодной лапше, и как-то раз Чун Юнь попросил Сян Лин добавить туда кусочек – девушка чуть не поседела, но просьбу выполнила. И экзорцист уже все глаза выплакал от жжения во рту, позже заедал мороженым – и всё под его смех.       Так вот, он. Он зовёт себя Син Цю, хоть и не имеет плотного тела. Он – мучитель, и это, наверное, единственное отличие от того, кем он себя зовёт.       Его не пугает чистая энергия Ян, и вскоре это стало главной проблемой Чун Юня. Главной проблемой, постоянной головной болью, и знаете, в своих мыслях он просил судьбу вернуть то время, когда он был расстроен, что ни одного призрака в глаза не видел. А та ни единого его слова не слышала и его издевательским смехом говорила скорее «Ну что же ты, ты же так этого хотел – теперь не вернёшь».       А Чун Юнь так не хотел. Не хотел, чтобы обычный поход в поисках духов закончился его смертью, не хотел, чтобы его призрак ходил за ним по пятам и постоянно напоминал о том дне.       Чун Юнь пытался избавиться от него – пытался узнать, что ему в принципе нужно       - У тебя есть что-то, что ты не сделал? Скажи, я помогу тебе избавиться от этой ноши, ты сможешь спокойно уйти. Может, ты хотел дописать кни-…       - Нет, у меня никаких дел не оставалось.       - Может, ты воплощение обиды? Ты злишься на меня за свою смерть? Или я ещё чем-то тебя обидел?       - А может, я – воплощение любви к тебе? – игривым тоном спрашивает он и садится очень близко. – Не хочу тебя бросать. Я и к семье своей ни разу не ходил, всё с тобой хожу. Мне это о-о-очень нравится, - с улыбкой говорит Син Цю и закидывает ногу на ногу.       Бесполезно.       Чун Юнь пытался разгорячиться, дать свободу эмоциям и той надоедливой энергии Ян. Ему плохо, ему очень жарко, он больше не может себя контролировать. Но едва он просыпается с пропитанной холодной водой тряпкой на лбу…       - Проснулся? Да уж, долго ты провалялся. Больше не доводи себя до такого состояния, хорошо, Юнь-Юнь?       Его голос. Его лицо за переплетёнными пальцами рук – глаза хитрые, издевательская улыбка, в словах ни доли страха.       Он не боится.       Помочь пыталась и семья, даже Шэнь Хэ хотела прийти, но Чун Юнь сказал, что необходимости в этом нет.       Есть. Но почему-то он всё равно отказывается от помощи.       Чун Юнь использовал все известные ему практики и даже осваивал новые… да что толку говорить.       Он остаётся каждый раз. Каждый раз он издевается, и, кажется, в своих издевательствах только опытнее становится. Он смеётся над Чун Юнем, когда тот бросает соль на порог комнаты. Когда читает все известные ему молитвы перед сном, пока он сидит на кровати.       - Ты скоро? Я уже заждался.       И каждый раз он укрывает одеялом в притворной заботе, а потом кладёт свою руку прямо на грудь – и колет холодными иглами всю ночь. Чун Юнь уже привык к тому, как он в полудрёме снова говорит «С тобой так хорошо, Юнь-Юнь».       Почему-то от него это «Юнь-Юнь» звучит ядовито, неправильно и исключительно жестоко. Кажется, хуже бы не звучал даже смертный приговор за убийство архонта. (Возможно, он бы и убил парочку)       Его невозможно ничем подкупить, ему нравится видеть страдания Чун Юня – он наслаждается ими, и как-то раз даже прямо об этом сказал. Тогда Чун Юнь так опешил, что потерял дар речи, а он продолжал. Он продолжал, когда Чун Юнь просил прекратить, когда плакал, когда задыхался.       - Не хочешь, чтобы я такого говорил – не вынуждай. Хорошо? Юнь-Юнь?       И своими ледяными руками убирает пряди растрёпанных волос с глаз. Ледяные иглы колют, кажется, в разы больнее, но ему это нравится.       Чун Юнь тогда решил – нужно снова контролировать свои эмоции, лишь бы не давать ему новых поводов для издевательств. И не злить, наверное. И ох, как же Чун Юнь в этом был хорош. А вот это ему совсем не нравилось.       Он всё ещё может жестоко пошутить, намеренно коснуться, издевательски посмеяться. Он знает, какой эффект это даёт, знает, как Чун Юню больно и неприятно, даже если экзорцист этого не показывает. Стало немного скучнее, но отказываться от своего развлечения ему не хочется.       Но вот Чун Юнь снова говорит о том, как он изменился с тех пор. Снова даёт эту лазейку для колких слов, и кто он такой, чтобы отказываться?       - Всё. С твоей смерти изменилось всё, что могло измениться…