Часть 1

— Так что ты собираешься с этим делать, Сичэнь? — услышав требовательный вопрос Не Минцзюэ, Цзинь Гуанъяо склонил голову к плечу и, вместо того чтобы войти в комнату, остановился послушать. В последнее время Не Минцзюэ становился все более раздражительным, в значительной степени, несомненно, из-за растущего влияния Мелодии Смятения, которую Цзинь Гуанъяо играл ему, и его гнев по большей части был (справедливо, хотя и неосознанно) направлен на Цзинь Гуанъяо. Обладая прямым и непосредственным характером, в большинстве случаев Не Минцзюэ изливал его прямо на Цзинь Гуанъяо, лишь изредка прибегая к обходным маневрам, вроде попыток убедить Лань Сичэня не доверять ему столь безоглядно, — но именно они беспокоили Цзинь Гуанъяо гораздо сильнее, принимая во внимание, что Не Минцзюэ обладал важным преимуществом — был очень давним другом Лань Сичэня, и мог бы использовать это в своих интересах, будь он чуть менее туп в манипулировании людьми. Цзинь Гуанъяо категорически не желал потерять Лань Сичэня, будучи в восторге от того, как тот в него верит, пользуясь его доверием и извлекая немалую выгоду из его влияния и неоднократных вмешательств в защиту его, Цзинь Гуанъяо, интересов; по этой причине он очень серьезно воспринимал любые попытки Не Минцзюэ посеять меж ними раздор. Поэтому лучше было остаться снаружи и послушать, чтобы узнать, какие доводы приведет Не Минцзюэ, и разработать соответствующие ответные меры — чтобы убедить Лань Сичэня, что Не Минцзюэ, как обычно, поднимает шум без всяких причин, и можно просто не обращать на него внимания и не придавать такого значения его опасениям. Лань Сичэнь поверил бы ему, как верил всегда, и ни за что бы не понял, что способствовал гибели Не Минцзюэ — и уж тем более не понял бы, что играл ключевую роль в плане Цзинь Гуанъяо. Без Лань Сичэня, поддерживавшего Цзинь Гуанъяо и побуждавшего Не Минцзюэ не доверять собственным инстинктам, было бы гораздо сложнее изолировать его от тех немногих людей, к которым тот готов был обратиться за помощью, искусно воздействовать на него, пробуждая неуверенность в собственных ощущениях, заставляя сомневаться в себе… не понимать, что Цзинь Гуанъяо делает с ним. — Дагэ... — Не дагэкай мне! Он убивает людей! Цзинь Гуанъяо напрягся. Как Не Минцзюэ обнаружил это? Цзинь Гуанъяо принял все меры предосторожности и на многое пошел, чтобы не привлекать внимания и скрыть эти смерти, будь то кланы, которые он отдал Сюэ Яну для его кошмарных экспериментов, или те, что просто были тихо уничтожены вдали от чужих глаз, поскольку представляли угрозу растущей мощи ордена Ланьлин Цзинь. Разумеется, с самого начала он знал, что если кто-нибудь когда-нибудь узнает, ответственность за эти смерти падет на него, и не сомневался, что в этом случае отец сделает его козлом отпущения, но понимал, что опаснее всего для него, если человеком, который узнает правду, окажется Не Минцзюэ. Конечно, у него были наготове оправдания на тот случай, если Лань Сичэнь вдруг услышит об этом и найдет какие-то доказательства — у него был план: сначала убедительно отрицать, затем, если это не сработает, отрицать все более неубедительно, и наконец «сдаться» и признаться, что его заставил отец, что он действовал под принуждением. Лань Сичэнь с куда большей готовностью проглотит такое объяснение, чем поверит, что так сильно ошибался в Цзинь Гуанъяо. Но Не Минцзюэ… он опасался, что если Не Минцзюэ когда-нибудь узнает об этом, будь то всего лишь слухи без всяких доказательств, он и не подумает ждать, пока Цзинь Гуанъяо объяснится или обвинит во всем отца. Нет, если он сочтет, что этого требует справедливость — как он ее понимал, — этот дикарь просто схватит саблю, явится в Ланьлин и прикончит его на ступенях Башни Кои, и плевать на последствия и издержки. Тот факт, что вслед за тем Не Минцзюэ, скорее всего, совершит самоубийство, как подобает благородному мужу, неверно оценившему, а затем казнившему названого брата, на самом деле был совсем не таким большим утешением, как, возможно, тому казалось. Во всяком случае, обнаружить, что Не Минцзюэ сперва отправился со своими сомнениями к Лань Сичэню, было крайне неожиданно. Цзинь Гуанъяо ненавидел неожиданности. — Прошу тебя, дагэ, успокойся,— проговорил Лань Сичэнь, и его голос был… как-то подозрительно спокоен. Цзинь Гуанъяо полагал, что тот будет несколько взволнованнее, проявит чуть больший интерес к подробностям... неужели Лань Сичэнь действительно так сильно в него верил? — Обдумай все, прежде чем совершить что-то опрометчивое. — Опрометчивое! — вскипел Не Минцзюэ. — Опрометчивое!.. Сичэнь, ну в самом деле. — Ты знаешь, что он хороший человек, — настаивал Лань Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Он всегда желал только добра, старался творить добро, не оглядываясь на чужое мнение, — даже ты должен это признать. — Я ничего не должен признавать, — проворчал Не Минцзюэ, но Цзинь Гуанъяо слышал, что ярость стихает, ревущий пожар превращается в тихое пламя. Поистине, только Лань Сичэнь владел столь удивительным даром, успокаивая свирепого зверя одним лишь своим присутствием и голосом, никаких чудесных мелодий не требовалось — Цзинь Гуанъяо обнаружил, что и сам успокаивается в его присутствии. Не зря же он не хотел его терять. — Ты знаешь его много лет, дагэ, — произнес Лань Сичэнь, и голос его был мягок и убедителен. Цзинь Гуанъяо не нужно было находиться в комнате, чтобы представить себе всю сцену: Лань Сичэнь, подавшийся вперед, легкий изгиб смягчает обязательную для адептов Гусу Лань строгую осанку, глаза чуть сузились в улыбке, слегка склонив голову, он смотрит на Не Минцзюэ с радостным и чуть озорным выражением — само очарование, женщины в борделе целыми днями практиковались, чтобы добиться такого эффекта, но Лан Сичэнь шутя превосходил любые их жалкие трюки. Лань Сичэнь был чист, как глоток свежего воздуха на вершине одинокой горы, великодушный бог, чуждый мирским заботам, и все же обративший свой лик к нуждающимся в помощи — так что удивительного, что Цзинь Гуанъяо был полон решимости принять божественное милосердие и целиком оставить его себе. — Много лет, дагэ. Более того, ты знаешь, как тяжело ему пришлось — как много он вынес, как сильно страдал, все, чего не понимают другие. Ты знаешь, что даже когда он заблуждался и заходил в тупик, в конце концов он всегда возвращался на праведный путь. Не Минцзюэ вздохнул, медленно и глубоко. — Полагаю, ты прав, — признал он, и Цзинь Гуанъяо почувствовал острый вкус радости на языке. Что в мире могло сравниться с этим чувством — начать с пустого места и достичь таких высот, так основательно обмануть этих людей, даже Не Минцзюэ, которому следовало бы быть умнее, после того как он узнал и понял Цзинь Гуанъяо. — И все же я не могу не беспокоиться — мне кажется, это совсем другое. Не заходит ли он на сей раз слишком далеко? — Дагэ, если у тебя есть сомнения, почему бы просто не обсудить их прямо с ним? — предложил Лань Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо одобрительно кивнул. Если бы Не Минцзюэ с любыми проблемами сначала пришел к нему, у него была бы возможность соответственно отреагировать, найдя ли какой-либо способ решить их или превентивно устранив того, кто их создал, — касалось только его. В любом случае, было бы гораздо легче действовать, будучи предупрежденным заранее, поскольку иметь дело с внезапным открытым противостоянием было намного сложнее. — Не знаю, Сичэнь. Ты же знаешь, он меня не слушает. — Это не так! Твое мнение очень важно для него — он всегда восхищался тобой, преклонялся перед тобой. Он жаждет твоего одобрения. Полная чушь, разумеется. С того дня, как Не Минцзюэ перестал быть ему полезен, Цзинь Гуанъяо ни капли не заботило его мнение –— орден Цинхэ Не, единственный великий орден, в котором можно было продвинуться по службе исключительно благодаря собственным заслугам, без тысячи и одного правила, был для него необходимым этапом, а сам Не Минцзюэ славился тем, что быстро продвигал людей, обладавших полезными навыками. В те времена Цзинь Гуанъяо, не имевший ничего, нуждался именно в этом, а позже сумел извлечь для себя и дополнительную пользу: сначала получив рекомендательное письмо Не Минцзюэ, позволившее ему вступить в войско ордена Цзинь, хотя это не принесло желаемого успеха, а позже воспользовавшись им, чтобы благодаря странной одержимости Вэнь Жоханя главой ордена Не укрепить свое положение в ордене Вэнь. Порадовало бы его хорошее мнение Не Минцзюэ? Безусловно, особенно после того, как Не Минцзюэ расплатился за вызывающее определенные сомнения спасение жизни, связав себя с ним братской клятвой; было бы крайне полезно, если бы Не Минцзюэ поддерживал его так же, как Лань Сичэнь. Но поскольку казалось маловероятным, что он сможет снова обрести расположение Не Минцзюэ, не было смысла ждать от этого человека чего-то еще. Ладно, нет, не так. От предстоящей смерти Не Минцзюэ он тоже ожидал многого, она отлично вписывалась в большинство его планов по постепенному захвату власти в мире заклинателей. — Я бы хотел одобрять его, — сказал Не Минцзюэ. — В самом деле хотел бы, Сичэнь, ты же знаешь. Он умен, и талантлив, и наделен столькими добродетелями — я просто восхищаюсь им, поверь, восхищаюсь. Я бы отважился даже сказать, что в некоторых случаях поверил бы его слову, а не собственным глазам. Цзинь Гуанъяо невольно приосанился. Что за идиот, улыбаясь, подумал он. Воистину, в голове этого человека не было ничего, кроме сабли, а все остальное давным-давно сгнило — Мелодия Смятения заживо сжигала его, пока он насквозь не пропитался яростью, уничтожившей все остальное. Включая, определенно, и навыки критического мышления. Последнего искажения ци, должно быть, ждать уже недолго. — Но в то же время, — продолжал Не Минцзюэ, движимый, по-видимому, последними остатками инстинкта самосохранения. — В то же время я действительно думаю, что это совершенно другое дело. Это именно убийство, Сичэнь. Он убивает людей. Не поединок, не просто схватка, как на войне, — настоящее убийство. Преднамеренное, заранее спланированное убийство. Как можно просто закрыть на это глаза? Лань Сичэнь надолго замолчал, и Цзинь Гуанъяо, склонив голову к двери, слегка напрягся, ожидая ответа со страхом и предвкушением. — Думаю, все немного сложнее, — наконец произнес Лань Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо приподнял брови от удивления и совершенно неожиданного удовольствия. — Я оцениваю не только его поступки, но и тех, что погибли, — во время войны мы убивали многих, дагэ, не так ли? И многие из них не причинили нам зла, но должны были умереть, потому что были на его стороне и сами стали злом. — Сичэнь! — возмущенно воскликнул Не Минцзюэ, и на сей раз Цзинь Гуанъяо не мог не разделить его чувства. — Ты хочешь сказать, что жертвы заслуживали этого? — В это действительно так трудно поверить? — спросил Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо вынужден был признать, что глубоко впечатлен — он даже не думал, что Лань Сичэнь, совершенный муж, уверен в нем настолько, что способен встать на его сторону в подобном деле. — Я понимаю тебя, Минцзюэ-сюн. Но практически в каждом случае я бы скорее поверил ему, чем себе,— каждый раз, когда я спрашивал, что он делает, он объяснял, и после его объяснений я понимал. Все не так однозначно. — Я просто… Да, наверное, — проговорил Не Минцзюэ, возмущение по-прежнему звучало в его голосе, но теперь к нему добавилось смятение. — Но убийство — так много убийств... Сичэнь, ты уверен, что это не искажение ци или что-то подобное, что ему не доставляет удовольствие отнимать жизни? Ты уверен, что каждое из них оправдано? — Это два отдельных вопроса, — осторожно проговорил Лань Сичэнь. — Да, я считаю, что ему это нравится, и хотя сам я не в силах этого понять, но понимаю, что это помогает ему справляться... ну, со всем этим. Всем, что с ним произошло. Эта трагедия, ее бессмысленность... Может быть, это облегчает его боль, помогает утешиться. Может быть, некий смысл в том, что он, скажем, выравнивает весы? Способствует кармическому равновесию? Цзинь Гуанъяо кивнул. Он, безусловно, понимал, что Лань Сичэнь уговаривает себя поверить во что-то подобное, и кто знает? Может быть, это даже было правдой. Отчасти. Ему, безусловно, нравилось избавляться от отбросов, считавших себя лучше него, нравилось втаптывать их жизни в грязь — он бы не делал этого, не будь это необходимостью, частью его борьбы за власть, и он бы не стал утверждать, что получает от этого удовольствие, но в то же время он, безусловно, ни о чем не сожалел. Если Лань Сичэню приятней думать, что в своих действиях он руководствуется некими высшими соображениями, что ж, пусть будет так. Пока он продолжает поддерживать его. — Что же касается того, оправдано ли это... — Лань Сичэнь вздохнул. — Я не уверен, что всегда могу отличить добро от зла, Минцзюэ-сюн, и ты тоже. Никто не может. Ты не согласен? Не Минцзюэ ответил ворчанием, и это звучало почти согласием. Неужели Лань Сичэнь в самом деле убедил Не Минцзюэ в том, что следует позволить Цзинь Гуанъяо безнаказанно убивать при условии, что перед этим он приведет достаточно вескую причину? Как восхитительно. Цзинь Гуанъяо не мог не задаться вопросом — хотя на самом деле он никогда бы не пошел на такой риск — сможет ли он убедить Лань Сичэня в том, что смерть Не Минцзюэ тоже была оправдана. Эта мысль была достаточно забавна, чтобы заставить его искренне улыбнуться, улыбкой, исполненной кровожадности, которую он обычно скрывал глубоко в душе: несомненно, если бы у него на самом деле был выбор, он бы хотел увидеть выражение лица Не Минцзюэ, узнавшего, что Цзинь Гуанъяо делал с ним, в идеале ― когда уже будет слишком поздно что-то предпринимать или предупреждать кого-то о происходящем. Может быть, если Цзинь Гуанъяо удастся оказаться рядом в решающий момент, он даже его увидит. Может быть, он даже напомнит ему об этой милой беседе и спросит, считает ли он оправданным собственное убийство. — Что ж, ладно, — медленно выдохнув, произнес наконец Не Минцзюэ, и Цзинь Гуанъяо прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, и... да, полагаю, ты прав, Сичэнь. Я могу не понимать всех мотивов, стоящих за убийствами, и мне может не нравиться идея просто… верить, что, убивая их, он знает, что делает, но вместе с тем... Он вздохнул. — Вместе с тем я не могу не признать: если я способен поверить, что человек, убивший кого-то в уединенном месте за нераскрытые преступления, имеет на то веские причины, то этот человек ― Ванцзи. Улыбка Цзинь Гуанъяо угасла. Лань Ванцзи? О чем, ради всего святого, они говорят? При чем тут Лань Ванцзи? Не мог же Лань Ванцзи бродить по Поднебесной, там и сям убивая людей за… да без причины! ― а потом объявлять их смерти заслуженными, потому что они, по его мнению, совершили дурные поступки… Рука легла на плечо Цзинь Гуанъяо, заставив подпрыгнуть от удивления: он не почувствовал, что в пустынном коридоре с ним был кто-то еще, и не видел, как к нему подошли сзади, да еще и достаточно близко, чтобы коснуться. Он обернулся: это был Лань Ванцзи собственной персоной, бледный и печальный, он выглядел так после резни в Безночном городе, после осады Погребальных холмов, которую пропустил, потому что был в заключении, — печальный, но, как всегда, с безупречной осанкой, бодрый и полный сил, праведный и добродетельный, его глаза горели страстью, граничившей с одержимостью. В руке у него был меч. Обнаженный меч. — Постой, — сказал Цзинь Гуанъяо, отступая на шаг, его глаза расширились во внезапном понимании. Конечно, он не собирался... конечно, на самом деле они не имели в виду... конечно, нет... — Постой, Ванцзи, не...!