я дергаю за невидимые ниточки и люди повинуются мне я к

викал сплюнул кровь. пальцы, что час назад болели так, будто их засунули в горящие угли, он уже не чувствовал. мышцы, думалось, превратились в лёд и со скрежетом, слышным только ему, тёрлись о кости и плавились, прожигая плоть и стекая тёмно-красным на снег. ему больно, так же больно как и всем, кому приходится жить в этом блядском замёрзшем аду. он мечтает, наплевав на все наставления и запреты, чтобы смерть могла быть спасением. знает, что вырвет себе сердце — продолжит стоять, как ни в чем не бывало, ведь его время ещё не пришло. (викал надеется, что люди мечтают о смерти так же, как он, и великая ночь исполнит их желания). это — цена за сохранение стабильности. за вечные скитания грешников и покой несправедливо осуждённых. ему приходится расплачиваться, потому что в глазах богов он — самых ужасный грешник, и место ему только здесь. попытайся викал сбежать, и его настигнет участь похуже смерти (все, что угодно уже будет хуже смерти). куда проще верить в это, чем бросаться в истерику, задаваясь вопросами о несправедливости, ведь никакой несправедливости тут нет — он сродни дьяволу, и на его руках уже сотни смертей и ни капли крови, только лёд. чем быстрее он привыкнет, тем лучше. его дыхание холодное, холоднее воздуха, и он не выдыхает пар. все его тело — холодное, потому что он сам уже давно ходячий труп, и не гниёт только из-за вечной мерзлоты. в глазах у него та же ледяная чернь, что и в северных лесах, из которых он выполз. и ему бы, по-хорошему, тоже отхаркивать кровь и кусочки льда, может, так он искупит свои грехи. и конечно, желания его эгоистичные, нет в них ни капли светлых намерений, никогда и не будет, ведь многолетняя тьма в ножнах на левом его бедре поглощает любой свет. и его цели самовлюбленные, пустые, по-другому и быть не может. викал не ждёт искупления, а хочет ободрать кожу на горле и сломать себе рёбра, чтобы не него не смотрели, как на предателя. ведь викал собирается вновь погрузить всё северное полушарие во тьму. ему страшно, потому что вся его боль — лишь воспоминания. страшно, ведь ему придётся их повторить, страшно, и так и должно быть. ему все ещё больно. не тоже, потому что чернь, поглощающая лучи надежды, — великая ночь под его повелением — куда больнее, и так и должно быть. к чертям метафоры, ему просто, блять, больно, и он это заслужил. отвратительно, тошно, викал мечтает выплёвывать кровь и желчь вечно, ведь знает — это единственное, что боги ему позволят. (судя по взглядам матери и старой горничной, он далеко не первый, кто так думает, и отца, вместе с другими обледенелыми трупами, увезли далеко на восток сразу после первой его, викала, великой ночи именно поэтому.) снег почти не скрипит под его ногами. если он помедлит ещё хоть час — стабильность разорвётся, он оставит пятно на кристально чистой репутации своей семьи, от них избавится, и эти мысли ему сейчас совсем не помогают, но он бы никогда не обрёк– рукоятка меча — он легко касается пальцами (а может и не легко, он не чувствует) — абсолютно такая же, как и в прошлый раз. сквозящая холодом и жаждущая смерти тьма, такого же точно цвета, как его глаза, беснующаяся в грудной клетке, текущая по его венам, земенившая ему разум. беззвёздные небеса, приговор. викал лишь сильнее сжимает пальцы. это он чувствует — чернь внутри него сливается с мечом, и становится невыносимо, обжигающе холодно. нарочито медленно, он поднимает голову, и золотое солнце сияет ему в ответ. викалу кажется, в мутном сознании, что оно плачет (викал бы сам заплакал, если бы все его слёзы не превращались в лёд). он не хочет, совсем не хочет. иссиня-чёрная полоса расходится по горизонту. наступает великая ночь.