Глава I

17 декабря 2004 года Она стояла в центре пыльной тёмной комнаты, возвышаясь над грудой картин. Присев на корточки и аккуратно поправив чёрную атласную юбку, Гермиона Джин Грейнджер с особой нежностью провела пальцами по деревянной поверхности гравированной рамы. Мужчина на портрете, наблюдающий за её действиями, сморщил свой огромный горбатый нос, выражая высшую степень презрения, но девушка лишь усмехнулась — её давно не пугали погибшие Пожиратели Смерти. — Убери свои руки, Грязнокров… — Как на вкус земля, Долохов? — с ноткой наигранного веселья в голосе спросила Гермиона, откровенно насмехаясь над мужчиной. Взгляд карих глаз девушки скользнул чуть ниже, к тем портретам, которые были брошены на пол и признаны хламом раньше других. Среди них затеснилось полотно, на котором была изображена молодая и красивая Беллатриса Лестрейндж. Вероятно, эта девушка всё ещё была Блэк на момент написания портрета, поэтому и поведение её не граничило с безумием. Но, как и предполагалось, даже эта юная Беллатриса была полна предубеждений: заметив на себе изучающий взгляд Гермионы, она сморщила свой аккуратный нос и показательно отвернулась к противоположной стене. Девушка неосознанно коснулась пальцами своего запястья и очертила скрытый от чужих глаз шрам, складывающийся в позорную надпись «Грязнокровка». На спину Гермионы медленно опустилась чужая рука в успокаивающем жесте, и девушка вздохнула, ощущая немую поддержку со стороны подруги. — Джинни, я понимаю твоё беспокойство, но не могу ничем помочь тебе. Это действительно дико — то, о чём ты просишь, — пробормотала Гермиона, вновь принимая стоячее положение. — Я не могу их спрятать у себя, ты знаешь. Один из них обязательно пискнет про мою принадлежность к маглорождённым, и я сорвусь на них всех. Предположительно, от портретов останется горстка пепла, как и от моего дома, — ворчливым тоном закончила она. На красивое веснушчатое лицо Джинни легла тень. Гермиона с толикой сожаления во взгляде всматривалась в него, пока юркая рыжеволосая девушка не вцепилась в ткань её рубашки. Гермиона вздрогнула от такого проявления решительности. — Пожалуйста! Их сожгут, Гермиона! Возможно, им нет места в моём музее, но они имеют право быть. — взмолилась Джинни, и в уголках её ярких карих глаз проступил блеск слезинок. — Кингсли видит в них зло, а я — искусство. Я не претендую на то, чтобы имена погибших Пожирателей заучивали в школе, я лишь хочу, чтобы память о них не исчезла. Люди должны помнить, что мир не состоит исключительно из света и добра! Гермиона неуверенно стряхнула с себя чужие руки, вцепившиеся в рукава её верхней одежды. С каждым сказанным Джинни словом ей всё больше казалось, что та права, и от этой неустойчивости к мольбам подруги в груди росла злость на саму себя. Заметив во взгляде Гермионы растущую задумчивость, рыжеволосая девушка просияла. — К тому же, — елейным голосом начала она, — в наличии имеется портрет, который давным-давно перестал оживать. После смерти хозяина, если быть точнее. Наверное, чары спали. Он не будет тебе докучать. Пожалуйста… — Ладно, — не выдержала Гермиона, когда в очередной раз столкнулась с умоляющим взглядом, — показывай, что за портрет. Хотя, вероятно, это необязательно — я уберу его с глаз долой, как только мы окажемся дома. Джинни едва не подпрыгнула и весело похлопала в ладоши. На лице девушки расцвела хитрая улыбка, и Гермиона потёрла свой лоб, сетуя на податливость. «Один портрет не груда. Быть может, Кингсли вовсе не заметит пропажу», — подумала девушка, борясь со страхом внутри себя. Доверие мужчины всегда было шатким. Война научила его быть внимательным и подозрительным ко всему, что прямо или косвенно относится к делу Волдеморта. Портреты Пожирателей Смерти в одном из самых популярных магических музеев действительно напрягли Бруствера. — Вот, пожалуйста, — звонким голосом сказала Джинни, и перед глазами Гермионы возникла картина в декорированной тёмной раме. Гермиона с трудом натянула улыбку и продолжала выглядеть дружелюбно до тех пор, пока её взгляд не опустился на лицо изображённого на полотне мужчины. Подведённые чёрным карандашом глаза девушки расширились от страха и удивления, когда она поняла, кто запечатлён на портрете. Гермиона через силу заставила себя подавить едва не вырвавшийся из её горла удивлённый возглас. Она с неверящим видом подняла взгляд на сияющее лицо Джинни. Казалось, хозяйка музея не видела ничего плохого в том, чтобы втюхать кому-то портрет Тома Риддла. Тома-Грёбаного-Риддла. — Я… — тихо прошелестела Гермиона. — Я надеюсь, что это шутка, Джинни. Я искренне на это надеюсь. Судя по выражению лица рыжеволосой девушки, она ожидала такой реакции. Её пальцы крепче впились в деревянную раму, но застывшая на лице улыбка никуда не делась. Гермиона с ужасом поняла, что это была не шутка — ей действительно предлагали держать портрет Тёмного Лорда в своём доме. — Посмотри, Гермиона, какая тонкая работа, — порывисто сказала девушка, подходя ближе к собеседнице и с горечью наблюдая за тем, как та отступает назад. — Картина ведь не кусается. — Кто знает, — нахмурилась Гермиона, но всё-таки заставила себя боязливо покоситься на холст. От картины веяло опасностью: воздух сгущался рядом с ней и потрескивал, словно полотно было пропитано тёмной магией. Однако, казалось, одна Гермиона замечала эту ауру: Джинни без какого-либо страха держала портрет в своих руках. Девушке захотелось сглотнуть слюну, но во рту у неё было настолько сухо, что язык норовился поцарапать её верхнее нёбо. Гермиона не имела никакого желания рассматривать работу художника и чувствовала себя обманутой собственной подругой. Она пересилила гнев и нацепила на лицо маску безразличия и холода — тревога девушки утонула в озере фальшивого спокойствия. Гермиона усилила свои окклюменционные щиты перед тем, как заглянуть в две тёмные бездны на лице Тома Риддла. Мысленно она восхитилась работой мастера, написавшего этот портрет. Мужчина, расслабленно развалившийся в глубоком, обитом шелковой тканью кресле, выглядел довольно-таки роскошно, и даже его костюм, казалось, не имел на себе ни одной вмятинки. Это был Том Риддл. Он бы не позволил себе выглядеть хуже идеального. Взгляд Гермионы заскользил по изящным длинным пальцам, сжимающим подлокотник кресла. Барьеры в её голове затрещали, когда она прикинула, скольких людей он лишил жизни этими руками. Возле самого кресла стоял тёмный дубовый стол, на котором одиноко лежала пачка сигарет. Гермиона нахмурилась, отметив в мыслях, что обычно волшебники не предавались вредной привычке курить, в отличие от маглов. — Ну что? — нетерпеливо спросила Джинни, пугливо косясь на дверь. — У нас мало времени. Гермиона сжала челюсти, отчего её скулы стали проступать намного чётче, чем раньше. Мысли девушки метались в голове, и она не могла поспеть за ними, как бы ни старалась ухватиться хотя бы за одну. «Это всего лишь портрет… Портрет ублюдка, совершившего массу преступлений», — безуспешно попыталась успокоить себя Гермиона и опустила глаза чуть ниже, заметив в правом углу холста надпись, гласившую: «Том Марволо Риддл, 1956 год». В голове сразу же возник вопрос, скольких людей успел убить этот человек за тридцать лет своей жизни; Гермиона мысленно одёрнула себя, стараясь не тревожить уже зажившую душевную рану. — Ладно. — Ладно? — с нотками неверия в голосе спросила Джинни, и её губы расплылись в довольной улыбке. — Мне не послышалось? Гермиона хотела закатить глаза в привычном жесте недовольства, но была слишком растеряна, чтобы возмущаться. Вопрос, крутящийся у неё на языке, наконец-то вырвался наружу: — Я правильно поняла, на портрет были наложены чары самим художником? Когда-то он был живым, верно? — Не волнуйся, — отмахнулась Джинни, энергично крутясь вокруг горы других картин и рассматривая их на наличие, вероятно, механических повреждений. — Поговаривают, что Волдеморт в своё время общался с молодой версией себя, советовался с ней. После битвы за Хогвартс Том Риддл потерял способность оживать. Гермиона поморщилась, представив, как Волдеморт с мерзким оскалом спрашивает у молодой версии себя, что может помочь ему убить Гарри Поттера. Для себя она уже решила, что ни при каких обстоятельствах не сделает портрет мужчины частью интерьера. *** Выйдя из злополучной тёмной комнаты, девушка немедленно направила на картину свою палочку и шёпотом произнесла формулу уменьшающего заклятия. Из кончика вырвалась светло-голубая дымка, обволокла холст и испарилась, не оказав на него никакого воздействия. Гермиона приподняла брови и непонимающе уставилась на древко. Предприняв еще несколько попыток, она сдалась — портрет никак не желал уменьшаться в размерах. — От тебя уже проблемы, — прошептала девушка и смущенно приподняла уголок губ, когда поняла, что, фактически, разговаривает сама с собой. Том Риддл всё ещё недвижимо сидел в своём кресле и не подавал признаков жизни. В голове Гермионы пронеслась мысль, что, возможно, она зря накручивает себя и ей стоит подавить растущее в её груди напряжение. *** Она аппарировала сразу же поле того, как забрала своё пальто из гардероба. Ей нельзя было показываться на людях с портретом серийного убийцы в руках. Аппарация прошла успешно: с резким хлопком появившись у себя в комнате, Гермиона тут же небрежно швырнула работу художника на кровать. Поборов желание немедленно закинуть картину в самый дальний и тёмный угол чердака, девушка ещё раз взглянула на холст. Она сглотнула вязкую слюну, собравшуюся за её щеками, когда вдруг поняла, что Риддл действительно был красив внешне. Будучи обладателем глубоких чёрных глаз, острых скул и послушных волнистых волос — которые, однако, на портрете были уложены назад, — мужчина, наверняка, в своё время не жаловался на недостаток женского внимания. Ровно до тех пор, пока не превратился в лысое чудище. Гермиона резко крутанулась на каблуках и выскочила из спальни, громко хлопнув тяжёлой дубовой дверью, когда поняла, кого она беззастенчиво разглядывает и находит привлекательным. Отвращение к себе заполнило девушку целиком и полностью, заставляя её горло сжиматься в приступах тошноты. Ей было противно от самой себя, своих поступков и мыслей. Пожалуй, Гермиона с уверенностью сказала бы, что вечер был жестоким образом испорчен, однако, когда на часах показало девять вечера, настроение девушки вдруг поползло вверх: Рон вернулся домой. Увидев в дверном проёме рыжеволосого парня, Гермиона резко вскочила с дивана, на котором, удобно расположившись, читала журнал. Она в два широких шага преодолела расстояние между ними и едва не напрыгнула на него в порыве радости. Рон пошатнулся и вцепился пальцами в дверной косяк, когда Гермиона горячо обняла его, обвив своими руками мужское туловище. — Ты сегодня поздно, — пробормотала девушка и сильнее прижалась к телу парня, когда не почувствовала ответной реакции. — Меня… Меня завалили работой, знаешь. Несвежее дыхание коснулось щеки Гермионы, и она резко отшатнулась от Рона. Лицо девушки исказилось от негодования, когда парень неуклюже попытался притянуть её к себе. Отчётливый запах алкоголя впитался в его одежду, вынуждая Гермиону отодвигаться от любимого всё дальше. — Снова, Рон? Ты приходишь нетрезвым домой уже пятый день, и каждый раз в ожидании твоего возвращения я начинаю волноваться. Ты в курсе, что аппарация в таком состоянии может привести к расщеплению? — ледяным тоном спросила Гермиона и вспыхнула, когда парень протяжно зевнул и, вжавшись в дверь, прикрыл веки. Девушка с трудом заставила себя проглотить обиду — он знал, что делал. Она грубо схватила Рона за плечи и, несмотря на своё худощавое телосложение, смогла уложить его туда, где сама совсем недавно ожидала его прихода. Парень совершенно не сопротивлялся — аппарация забрала у него последние силы; он захрапел сразу после того, как Гермиона накрыла его тело тёплым пледом. Горячие слёзы стремительно начали собираться в уголках её глаз, но девушка подавила желание расплакаться — она ненавидела чувствовать себя слабой. Прикоснувшись холодными пальцами к переносице, Гермиона помассировала тонкую кожу между бровями. Надежды на уютный вечер в компании любимого человека окончательно погасли. Плечи девушки поникли, и, устало сгорбившись, она побрела в свою комнату. Проходя мимо ярко освещённой кухни, она почуяла приятный запах нарезанных овощей и мяса — это приготовленный ужин одиноко остывал в прохладном помещении. Взмахом палочки девушка отлевитировала несколько тарелок в холодильник, а затем выключила свет; кухня стала выглядеть ещё более уныло, чем до этого. Её не спасала даже миниатюрная стеклянная ёлочка, мигающая самыми различными цветами с целью создать праздничную атмосферу в доме перед Рождеством. Оказавшись в своей комнате — там, где Гермиона могла почувствовать себя в безопасности, — она обессиленно рухнула на кровать и тонко пискнула, когда её руки дотронулись до чего-то холодного и гладкого; кожу в месте соприкосновения тотчас же начало покалывать. Девушка вскочила на ноги так стремительно, что едва не потеряла равновесие. Запоздало она поняла, что именно напугало её до чёртиков, и злобно уставилась на прямоугольный ненавистный объект, тускло освещённый настольной лампой. Том Риддл, изображённый на холсте, словно бы издевался над чувствами Гермионы своим равнодушием. Холодные глаза мужчины раздраконили её сильнее, чем валяющийся в беспамятстве Рональд Уизли: палочка Гермионы снова оказалась у неё в руке, и, взмахнув ею, девушка с помощью магии пригвоздила картину к стене. От сильного удара деревянная рама затрещала, и девушка почувствовала злорадство, зарождающееся у неё внутри, хотя и надеялась, что портрет от такого сильного столкновения разломается на части. «Вымещать злобу на всё, что попадётся под руки, в твоём стиле, Гермиона», — с горечью подумала девушка, когда гнев внутри неё начал медленно растворяться, уступая место чувствам сонливости и усталости. Её горло снова сжалось в попытке вытянуть из неё хоть слезинку, и Гермиона надавила на него своими дрожащими пальцами, чтобы избежать рыданий. Но влага уже скопилась под её нижним веком — осталось лишь моргнуть, чтобы по щекам покатились солёные капли. Слабая. Громко всхлипнув, Гермиона спрятала палочку в кармане своих пижамных штанов, повалилась на мягкую кровать и зарылась носом в одеяло. Несколько предательских слезинок тут же оставили на ткани влажные пятна, и девушка с раздражением во взгляде уставилась на них, словно это они были причиной всех её несчастий. Мозг Гермионы твердил ей, что она сама виновата во всех своих бедах, что сама построила себе жизнь, поэтому не имеет права злиться на кого-то, кроме себя. Девушка пыталась зациклиться на этих мыслях, но сердце, гулко бьющееся у неё сейчас в груди, просило её выпустить всю скопившуюся злобу, избавиться от тянущего вниз чувства обиды. Противостояние между «правильно» и «нужно» закончилось тем, что Гермиона успокоилась: горячие слёзы высохли, оставив на коже липкие дорожки, а мысли вдруг стали настолько лёгкими, что девушка блаженно вытянула руки над головой, почувствовав желанное умиротворение. Подушка безбожно была откинута в сторону. Перед тем, как провалиться в долгожданный сон, Гермиона подумала о том, что не накрыла портрет куском какой-нибудь ткани и даже не позаботилась о том, чтобы наложить на него скрывающие или отвлекающие чары. Она действительно пыталась заставить себя пошевелить хоть пальцем, но её тело больше не хотело реагировать на сигналы утомлённого мозга. Дыхание девушки замедлилось, и она заснула под ритмичное тиканье настенных часов в коридоре.