Часть 1

Я уже не думала, что встречу любовь. Мой муж умер пять лет назад от сердечного приступа, дети давно повзрослели и выпорхнули из гнезда. К тому же, после сорока поздно начинать жизнь сначала… Так мне казалось раньше. Я думала, что закончу свой век на своём ранчо, посреди кукурузного поля и хозяйства, которое принадлежало нашей семье поколениями. В том месте, где росла я и где росли мои дети. Они вернутся сюда, разве что, только на праздники, и то, не факт, что в полном составе. Ведь мой сын — гений. Я могу сказать это безо всякого излишка материнской гордости. Он закончил школу в девять лет, университет освоил за три года, и с тех пор он — видный учёный, которому пророчат ещё более блистательное будущее. Это был непростой путь, и для него, и для всей нашей семьи. Наше фермерское семейство оказалось не приспособлено к воспитанию гения. Нас, будто детей, учащихся плавать, кинули в мутное озеро неожиданного и незнакомого. Учиться пришлось быстро. Сначала барахтаться, а затем кое-как держаться на плаву. Бурные, но такие счастливые годы оставили после себя самые хорошие воспоминания. И теперь я с лёгкостью на душе и с тихой радостью в сердце могу сказать, что я и мой покойный муж сделали всё возможное, чтобы звезда нашего сына воссияла как можно ярче. Но не всем так повезло. Ещё с университетской скамьи в жизни нашего сына, а затем и нашей семьи, появился соперник. Такой же юный, поступивший в университет будучи на год младше моего сына, он, рыженький и лохматый, обладал, наверное, ещё более блестящим интеллектом, чем мой сын. Раньше я гнала от себя эту мысль с яростью, достойной лучшего применения, но сейчас, когда он, уже молодой мужчина, лежал рядом со мной в постели и посапывал, пока лучи восходящего солнца падали на его огненные кудри… Я уже не могла отрицать очевидное. У него не было ни семьи, ни группы поддержки за спиной, ничего, кроме живого ума и огня в душе, с самого детства гнавших его к борьбе за место под солнцем, за знания, за право на собственное существование и за научное наследие, что для него было одно и то же. Конопатый, шустрый, и такой недоверчивый к миру, словно маленький зверёк, он с первого дня был записан прессой и окружением в главные враги нашего сына. В этом была лишь доля правды. Ведь два гениальных ребёнка, не отстающие друг от друга в гонке за звание самого умного и способного — это уже многовато. Что я могла сделать? Этот рыжик тогда был не более чем очередной преградой, через которую нам так или иначе пришлось перелезть. Сколько таких было за все эти годы… А теперь? Эти двое, уже взрослые мужчины двадцати лет, теперь видные имена в научном мире. Они не были друзьями, и врагами были лишь на словах. Но если мой сын, открытый, симпатичный, пользующийся популярностью и у девушек, и у прессы, был словно солнышком, согревающим всех вокруг, то его соперник по сравнению с ним был чуть ли не затворником. Он жил в одиночестве, в маленькой квартире, от пола до потолка заполненной башнями из книг, никогда не удостаивал журналистов общением с собой и в целом был похож на гибрид городского сумасшедшего и безумного учёного. Это сравнение было справедливо, по крайней мере, со стороны внешности. Он отнюдь не был красавцем. Как мне тогда казалось. Он был толст. Его лицо, простое, почти деревенское, было усыпано веснушками, рыжие кудри почти спадали на плечи. Его глаза, самое красивое, что в нём было, сверкали аквамаринами. В них всегда плескалось что-то неясное, что-то с сумасшедшинкой, что-то до ужаса печальное. Я никогда не могла понять этого взгляда. Это было словно смотреть в глубины холодного океана, не зная, что скрывается в них: неведомые формы жизни или глубоководные чудовища, готовые пожирать всё живое. Я уже не помню, как именно судьба свела нас снова. Мне было больно, до побелевших костяшек и до корёжащего горла тягостно было наблюдать, как его ум, блестящий, невероятный, неповторимый и непревзойдённый, приобретает всё более дикие, агрессивные, путаные черты, неумолимо самоуничтожается. Ещё с детства у него, брошенного и непонятого всеми, были срывы, тихие и не очень, но сейчас, когда он уже повзрослел, и нагрузка самого себя работой по самое темечко перестала помогать, они начали представлять настоящую угрозу. Теперь, когда мы вместе, их стало меньше, да и те, что остались, я стараюсь держать под своим чутким, но тогда… Кто знает, где он пропадал в дни затмения своего разума? Должно быть, до сегодняшнего дня он спасался только чудом. Я стараюсь купировать эти эпизоды то травяными чаями, то ваннами с солью, то массажами с эфирными маслами. Но этот излом, эти шрамы на его душе никогда не исчезнут. Даже если бы обстоятельства сложились иначе, их просто не могло не быть. Такова уж природа гения. И вот мы вместе. Сколько бы я не пыталась понять, как так вышло, у меня ничего не получалось. Я могла лишь смотреть и наслаждаться, словно дурманным сном, тем, что стало моей жизнью. Во мне снова родилась женщина. Женщина, готовая любить, женщина, готовая принимать любовь. Он уже не маленький мальчик, но мужчина, со своими потребностями и своим твёрдым, как сталь, характером. Его щедро усыпанное веснушками тело, такое большое и горячее, пробуждало во мне давно позабытую страсть и желание наслаждаться им снова и снова. По ночам, когда все предрассудки и предубеждения укладывались спать, я не могла сопротивляться желанию вкушать его, словно налитый сочный плод, оставляя следы помады и укусов. Когда он ложился на меня со всем своим весом, вдавливая в постель и заставляя задыхаться, я и не думала просить его остановиться. В наш первый раз мне хотелось показать ему, что такое не-умственное удовольствие. Что значит просто отключить голову и плыть по волнам транса. Ему, привыкшему всегда быть настороже, должно быть, было непросто к этому приспособиться, но какое же счастье, что у него получилось. Теперь я, должно быть, единственная, кто может близко подобраться к его границам, тем, на которые посторонним он не позволял даже смотреть. С ним можно было поговорить о чём угодно: о науках, литературе, садоводстве, истории, звёздах, далёких странах, о жизни… Любое, что можно только было себе представить, сияние его интеллекта могло охватить и подать в совершенно новом свете. Его юмор, тонкий и острый, как бритва, иногда напоминал мне, что умереть от смеха вполне реально. И теперь, когда все наши утренние ритуалы выполнены, я готовлю ему его любимые блинчики с кленовым сиропом и зелёный чай для успокоения, так необходимого ему в такой нелёгкой судьбе, полной испытаний, бесчисленных научных работ и премий. Перед очередным днём спасения мира, завязываю ему галстук и нежно целую. Провожаю взглядом его, идущего по просёлочной дороге в мир инноваций и будущего, который он строит сам. Задумываюсь, что, возможно, он не вернётся в этот раз. Что в душу ему западёт очередная гениальная идея, которую срочно необходимо воплотить невзирая на сон и отдых, а муза возьмёт его в заложники. Что вскроются старые раны, и внутренние демоны возьмут над ним верх. Что угодно могло произойти, когда дело касалось настоящего гения, неудержимого и всепоглощающего, словно лесной пожар. Кто я для него? Лишь мимолётное увлечение или мать, которой у него никогда не было? Не могу знать, не хочу знать. Мне остаётся наслаждаться каждой минутой, проведённой с ним. Мне хорошо, что я успела сказать ему, как сильно его люблю. Надеюсь, это сделает его путь чуточку легче.