Глава 14

Это случилось внезапно. И закончилось также. Сакура не успела ещё осознать происходящее, как Какаши отодвинулся от неё. Тяжелый взгляд его темных глаз опалял её хуже недавнего поцелуя. Вся красная, девушка пыталась успокоить бушующее в груди сердце. Оно стучало так громко, что казалось вот-вот выпрыгнет прямо в руки мужчины. Она боялась, что тот услышит его бесконтрольное биение, отнюдь не догадываясь, что их сердца бились в унисон.    Король смотрел на неё своим затуманенным взглядом и только-только осознавал, что только что сделал. Выпитый алкоголь развязал его корыстные чувства, а он, не задумываясь о последствиях, поддался искушению этих манящих губ. И хоть прямого поцелуя у них не было, для влюблённого человека это не имело значения. Придя в себя, он отпрянул от неё, дабы не совершить ещё одну ошибку. Чувство вины возвратило ему трезвую голову, и только потом он понял, что натворил. Сакура же закрыла лицо рукой, явно показывая, что не хочет этого, а он, будучи пьяным, проигнорировал это и полезь вновь целоваться. Хотелось схватить себя за волосы и выдрать их, чтобы боль хоть как-то его оправдала. Он ведь король! Как он мог так легко забыться.   

«Король - человек, но человеком ему быть нельзя. Думай как король, Какаши».

 

Отец всю сознательную жизнь ему это внушал. И стоило лишь на миг расслабиться, как он тут же отступился. Вот идиот! Встав со своего места, он сделал шаг назад, боязливо смотря ей в лицо. Он так боялся увидеть в её глазах ненависть. Лучше уж умереть, чем лицезреть это. Но, к счастью, ненависти он там не обнаружил. Сакура смущённо отводила взгляд и ничего более. И если бы он был чуть умнее, он бы понял, что девушка испытывает к нему те же нежные чувства. Но Какаши был невежествен, когда дело касалось подобных чувств, поэтому так ничего и не понял.       — Прости, Сакура. Я перешел черту, — начал он хрипло. — Я не должен был.   Хатаке осёкся, не в силах подобрать слова. Сакура не отвечала. Она всё также смотрела в сторону, обдумывая что-то недосягаемое для него. Какаши чувствовал, как напряжение сковывает его тело, как сердце глухо отзывается болью. Он привык к молчанию: собственному, чужому — но сейчас оно терзало его, заставляя гадать, что она думает.         — И хоть это не оправдание, но алкоголь затуманил мой разум. Я правда не хотел этого, — он выдавил улыбку, которая вышла кривой и фальшивой. Ему казалось, что он улучшает ситуацию, сглаживая острые углы, не понимая, что ранит её только сильнее. — Этого больше не повторится.   Сакура подняла глаза. Её взгляд стал хмурым. Она явно была зла, а Какаши не понимал почему.         — Ты всегда так поступаешь? — тихо спросила она.    Какаши прищурился, не понимая.         — Как?         — Ты делаешь шаг вперёд, а потом сразу отступаешь, — её шёпот прозвучал звонким упрёком, будто эхо в пустоте. Он вздрогнул, как от прикосновения к чему-то холодному. Она видит его слишком ясно. Слишком глубоко.         — Я...   Но Сакура уже приблизилась. Она потянулась к его лицу, и Какаши затаил дыхание, ожидая чего угодно: пощёчины, резких слов, насмешки. Но её пальцы лишь едва коснулись его щеки, скользнули по маске, чуть ниже подбородка.         — Иногда королю тоже нужно быть человеком, — прошептала она. — Пусть даже всего на мгновение.   Какаши остолбенел, его дыхание спёрлось. Он не знал, как правильно реагировать, как не совершить ещё одну ошибку. Его этому не учили. Её прикосновение было тёплым, обжигающим, но не в том смысле, к которому он привык. Оно не ранило, не жгло, а, наоборот, смягчало что-то внутри, рушило стены, которые он возводил десятилетиями.         — Сакура… — голос его прозвучал глухо, почти умоляюще.   Она не убрала руку.         — Вы всё усложняете, мой король, — её голос был мягок, но в нём угадывалась едва заметная насмешка. Он содрогнулся. Последние слова ударили, словно нож, обнажая старую рану. Он не мог этого вынести.   Одним резким движением Какаши схватил её запястье, отстраняя её ладонь от своего лица. Не грубо, но достаточно решительно.         — Не надо, — прошептал он.   Сакура не сопротивлялась. Она лишь вздохнула, задумчиво глядя на него.         — Почему?   Какаши стиснул зубы. Как объяснить то, что он не имел права на подобные чувства? Что король не может быть человеком, не может позволить себе слабость.         — Так будет правильно, — сказал он наконец.         — А если мне всё равно что правильно? — Она лишь покачала головой. — Всё будет хорошо. Просто доверьтесь мне.   Какаши готов был уже сдаться, попасть в плен её горячего тела и теплых рук, сказать отцу, что будучи королём можно быть человеком: чувствовать, любить и быть любимым. Он закрыл глаза в отчаянной борьбе с самим собой. Уже готов был прильнуть щекой к её ладони, даже если это означало бы сгореть от этих ощущений, как вдруг услышал пронзительный вопль, пропитанным горьким запахом гари. В полном замешательстве он открыл глаза, но Сакуры уже не было. Он стоял в центре спальной комнаты, что освещалась лишь лунным светом. Он стоял и смотрел, как скорчившись в душевной агонии, Обито сидел на изголовье кровати и обнимал мертвенно-бледное тело девушки. На ней было фиолетовое платье, обозначающее величие правящей семьи.          — А-а-а, — Обито вопил, не сдерживая клокочущую боль в груди. Его распирало изнутри, обещало сжечь дотла. Какаши стоял и смотрел, как его единственный друг, часть его души, самый близкий сердцу человек, хватается за усопшего и пытается не рассыпаться на осколки вместе с ним. — Рин, пожалуйста, открой глаза. Родная, ну...   Какаши протянул руку, чтобы хоть как-то утешить друга, сказать, что он рядом, но горло сдавило, и лишь еле слышный хрип вырвался из пересохших губ.    Рин была мертва. Она умерла в тот день, самолично выпив яд. На её теле помимо платья были ещё два украшения. Свадебное кольцо и маленькая подвеска.   Два предмета, обозначающих долг и любовь. Два несовместимых предмета, что привели её к погибели. В ту лунную ночь нехотя девушка унесла с собой ещё два человека. Двоих друзей, чьи дороги в тот день разойдутся.         — Обито... — его тихий голос потонул в громком плаче Обито. Он качался из стороны в сторону, обнимая девушку. Так часто делали матери, пытаясь успокоить плачущее дитя. Этой ночью его сердце сгорело, уничтожив всё человеческое, что в нём было.         — Это ты во всём виноват, — прорычал он, чуть повернув голову. Рукой он нежно поглаживал волосы Рин, прижимая её к своей груди, однако, глаза, устремлённые на Какаши пылали ядовитой ненавистью.   Слезы стекали по лицу, и их мир сузился до одной точки.          — Ты убил её… — Голос Обито дрожал, но не от слабости: в нём клокотало неистовство, черное, как эта ночь. Его пальцы сильнее сжались на безжизненном теле, но он уже не чувствовал ничего, кроме пустоты и презрения. Этот взгляд полный желчи Какаши не мог забыть и по сей день, поэтому когда наваждение исчезло, он понял, что плевать он хотел на слова отца.   Он боялся. До дрожи. До онемения кончиков пальцев. Боялся, но не его и не долга короля. Этот страх был липким, как смола, сковывающим каждое движение. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине, а сердце, казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку. Изумрудные очи, что вопросительно таращились на него, не могли понять насколько он боится потерять её, как потерял Обито в тот день, насколько он боялся оказаться на его месте. Лишь на миг представив Сакуру в ту ночь вместо Рин, а себя — вместо Обито, и его чуть не затошнило. Каждый шорох в ночной тишине разрастался в его воображении, превращаясь в неведомую угрозу. Тёмные тени будто оживали, вытягивая к нему свои длинные, жуткие руки. Он закрыл глаза, но это лишь усилило ужас. В темноте сознания его страх принял форму: огромная, безликая тварь, готовая вот-вот схватить его. В этот момент он осознал: его пленила не внешняя угроза, а собственный страх. Тягучий, словно густой дым, он проникал в каждую мысль, обвивал разум и заключал его в оковы собственного сознания.   На сей раз грубо оттолкнув руку Сакуры, он отошёл от неё, боясь, что тени его прошлого проглотят и её. Судорожно ища путь к отступлению, он решил, что лучше оттолкнуть её так, чтобы она больше не подходила к нему, а у него не было бы шанса искупиться.         — Дело было не в долге короля, я просто не разобрал на пьяную голову. Если бы с самого начала знал, что поцелую тебя, никогда бы не поднес ко рту алкоголь. Омерзительно.   Омерзителен только он сам, но только так он сможет защитить её от этих густых теней. И он ушел, ни разу не повернувшись. А она так и стояла, не осознавая, что её сердце было только что разбито.   Омерзительно?   Она ему омерзительна? Омер… зительна? Слова застревали в горле, так и оставаясь не высказанными. Глаза налились кровью от невыносимой обиды и горечи. Всего одно слово из его уст, и она чувствовала себя такой грязной, что казалось хоть мойся всю жизнь, но остатки смыть не получится. Она чувствовала себя униженной в момент своей уязвимости, однако, из-за своего вспыльчивого темперамента вместе с обидой она прочувствовала вкус необъяснимой ярости. Не давая отчёт своим действиям, Харуно побежала за ним. Ей не нужно было долго бежать, чтобы догнать мужчину: он сидел неподалеку от дома Наруто под вишневым деревом, рассеянно рассматривая свои ноги. Ростки только-только расцветали, готовясь очаровать сельчан своим цветением,         — Ты! — в гневе Сакура забыла про все формальности. Она окликнула его достаточно громко, чтобы тот без труда услышал её. При виде неё мужчина ошарашенно вскочил с места и ещё долго смотрел в её сторону. Добежав до него, Сакура замахнулась кулаком и со всей дури ударила его в лицо, забыв про все правила приличия, законы и этику. Всё это стерлось в её голове обидой и жаждой справедливости по отношению к ней. — Как ты посмел мне такое сказать, Какаши! Как посмел назвать меня омерзительной!    Мужчина, едва удержавшись на ногах от такой внезапной атаки, теперь стоял с выпученными глазами, не зная куда себя деть. Какаши не знал отчего был настольно поражен: оттого, что девушка только что назвала его по имени или оттого, что ударила его, едва сдерживая свои слёзы.         — Я ведь… я ведь доверилась тебе, Какаши! — наконец слезы её нашли выход из её глазниц и теперь скользили по раскрасневшемся щекам. — А ты так со мной поступил… Я что, настолько отвратительна тебе?! — она взяла того за ворот одежды и начала трясти, пытаясь вразумить Хатаке, а тот, словно ошпаренный, стоял и ничего не предпринимал. Он не понимал, неужели кулак Сакуры был настолько тяжёл, что обжег ещё и его сердце. Это было невыносимо. Смотреть на её слезы и понимать, что причиной является он сам. Он же этого и хотел. Желал обидеть её так, чтобы у него не было причин с ней сближаться, чтобы он больше не мог возжелать её. Но отчего же... отчего же так больно.       — Отвечай, Какаши! Ответь, почему ты так беспощадно игрался со мной! Почему так унизил меня и мою честь!?   Он стоял перед ней, будто скованный невидимыми цепями. Словно сама тяжесть её боли врезалась в его грудь, лишая возможности вдохнуть. Обещания, которые он давал самому себе, звучали в голове, как отголоски далекого эхо, каждым ударом отдаваясь болью в сердце. Он обещал себе, что оставит её ради её же безопасности, обещал отпустить, ведь у него слишком много изъянов и он слишком слаб для нее. Поклялся оставить, даже если это разбило бы его сердце на куски. Какаши не был героем, и не был тем, кто заслуживал её любви. Но сейчас, глядя в её глаза, полные слёз, и слыша дрожь в её голосе, каждая клятва, каждое обещание развеивались, как пепел на ветру.   — Что же ты в самом деле хочешь от меня?! — её крик прорезал тишину, как остриё ножа.    Действительно. Что же он хотел от неё? Каждое слово было наполнено болью и разочарованием, и он знал, что именно он стал причиной её слёз. Она искала правду в его глазах, но он не мог её дать. Слишком много тёмных углов в его душе, чтобы светить рядом с ней. Он пообещал себе уйти, но теперь, смотря на неё, не знал, как выполнить это обещание, не разрушив остатки себя. Ведь если он оставит её, то навсегда потеряет её любовь, а если останется — она будет страдать рядом с ним. Рано или поздно королевский долг настигнет и её. Это тяжелое бремя постигнет и её плеч. Какаши прекрасно знал, что такая жизнь ей не подходит. Она всегда была птицей высокого полета, а замок, его дом, стал бы её огромной клеткой.         — Прости меня… — шептал он, но слова казались такими пустыми, такими незначительными перед тем, что происходило в его сердце.    Она только смотрела на него, а в её глазах было отчаяние, поглощающее всю тьму, что окутала их. Он встал перед ней, опустив голову, и почувствовал, как его сердце рвётся на части.         — Я должен был тебя оттолкнуть. Всё ещё должен, — он хотел потянуться к ней, но понимал, как это излишне сейчас. — Сакура, этот поцелуй не был ошибкой, по крайней мере, для меня, — монарх тяжело сглотнул, прежде чем продолжил свою речь, — но у нас нет будущего. Я не хочу тяготить тебя престолом и моими обязанностями. Грядёт война с Обито. И как король, как защитник страны и её опора, я обязан его истребить. Но я не могу! Я никудышный король и никудышный человек. Я не смог спасти друга и его любимую, не смог спасти отца и Саске, из-за моих ошибок умерли родители Наруто и Итачи, из-за моих ошибок голодали и умирали люди. Я всё это едва вынес, но я не смогу вынести твою смерть, понимаешь? Ты мое самое сильное место, но одновременно самая большая слабость. И Обито это заметил, — мужчина тяжело дышал и, сжав кулаки, продолжил с горечью в голосе. — Омерзительна не ты, а я, что всё ещё не могу отпустить тебя, хоть и должен… — его слова едва пробились сквозь стиснутые зубы, полные скорби и боли. — Я продолжаю жить в этой тени своих ошибок, и, несмотря на всё, что я видел, что пережил, всё равно остаюсь здесь, не способный сделать то, что должен. Вижу, как страдают люди из-за меня, но не могу найти в себе силы всё исправить. Я дал ему возможность заметить эту слабость, позволил ему манипулировать моими чувствами и сомнениями. Я дал Обито то, что он искал: лазейку, через которую он может проникнуть в мою душу и разрушить всё, что я пытаюсь построить. Я не могу простить себе это.   Он отвернулся, пытаясь сдержать дрожь в голосе, но всё больше ощущал, как его собственные слова обрушиваются на него, как груз, который он не мог отложить. Каждый момент, каждое решение, каждое упущенное время теперь казались ошибками, которых не исправить.         — Ты — единственное, что я пока не разрушил, и я не могу позволить себе потерять ещё и тебя, но я знаю, что именно твоя безопасность — это моя уязвимость. Я бы дал всё, чтобы защитить тебя, но при этом я вынужден сражаться с самим собой. Я должен быть сильным, и я буду сильным, но, чёрт возьми, иногда я так устаю быть тем, кем должен быть… Всё, что я когда-либо хотел, это быть с тобой, но я знаю, что если я не остановлюсь сейчас, если я не смогу победить его, то всё, что я люблю, исчезнет.   И все звуки стихли. Сакура замерла в оцепенении. Она вдруг закрыла глаза, не зная, что тут можно сказать. Она не ожидала, что переживания короля настолько глубинны. Харуно не представляла, что нужно говорить дальше, но сейчас, по крайней мере, злость перестала душить её. Сделав глубокий вздох, девушка попыталась вернуть былое самообладание. Наконец открыв изумрудные очи, Сакура взглянула на него со всей своей искренностью, что могла ему дать.         — Почему Вы решаете всё за меня? Почему Вы уже сейчас сдались, даже не попытавшись что-то сделать. Вы меня не разрушали, Ваше Высочество, — Харуно больше не могла фамильярничать с ним. Трезвый ум вернулся вместе с остатками достоинства, —  Я и так была таковой. Я разбита прошлым, разбита мужчинами, разбита войной.   «И ты был для меня единственным спасением. Частью души, что так не хватает».   Но слова эти сгинули вместе с весенним ветром. Он унес их, как унес бы лепестки неокрепших цветов. Теперь, в этом мгновении, когда она стояла перед ним, сдерживая дыхание и каждый взгляд, чувства, которые когда-то казались несоизмеримо яркими, потускнели. Они унеслись в прошлое, как пыль, которую невозможно собрать.          — Мы бы могли попробовать исцелиться. Вместе…   Но Какаши молчал. Он молчал так долго, что казалось больше не проронит и слова. Тишина между ними была как непроходимая пропасть, и каждое мгновение, когда она тянулась в воздухе, становилось всё более невыносимым. Харуно почувствовала, как её слова растворяются в пустоте, как старая рана, на которую никто не хочет обращать внимания, думая, что это бессмысленно. Затратно.   Он поднял глаза, но не встретился с её взглядом. Его лицо оставалось закрытым, однако, глаза сейчас выражали необъятную тоску и отчаянье. Он выглядел так, словно уже давно сложил всё в своей душе и не был готов открывать больше никаких дверей.         — Я устал надеяться, Сакура — его голос был едва слышен, и в этой молве сквозила усталость. — Ты хочешь, чтобы я снова надеялся? Мы оба слишком долго носили тяжесть своих жизней. Ты знаешь, что мы никогда не сможем вернуться обратно, стать теми, кем мы были. Даже если попытаемся сделать это вместе.    Она закрыла глаза, стараясь не дать слезам пробиться наружу. Каждый его ответ, каждый взгляд, каждый момент молчания откладывалось камнем на сердце. Она знала, что ему трудно, так же как и ей, но теперь в его молчании было что-то окончательное. И это не было обидой или отвержением — это было просто концом.     Он тихо вздохнул, но, казалось, в этом вздохе не было облегчения. Это было просто дыхание, которое продолжало идти, несмотря на все, что было сказано или осталось невысказанным.         — Ты всё еще веришь, что можно исцелиться?    У Сакуры не было ответа. А Какаши и не нуждался в нём, ведь мужчина уже всё решил для себя.

***

Когда Сакура вернулась, люди за праздничным столом всё ёще пировали и веселились, рассказывая забавные истории из своих жизней во время службы. Веселье всегда гармонировало с тоской и уважением к тем, кого сегодня рядом с ними не было. Ребята пили за семью, за службу, за друзей и за короля. Это были обыденные тосты на таких собраниях, где люди со скорбью вспоминали о всех прожитых событиях. И это не казалось чуждым. Ни для кого из них. Пил даже Саске: ведь не пить обозначало не уважать дань тех, в честь кого они поднимали бокалы. Но сейчас девушка не чувствовала себя в своей тарелке. Не получалось сконцентрироваться на темах многочисленных тостов. Бывало, что она пила, даже не задумываясь ради кого сейчас пьет. В конечном итоге ей пришлось уйти, дабы не портить настроение другим. Чуткая Хината сразу заметила перемену в настроении у девушки, поэтому отпустила без лишних вопросов. Лишь взглядом дала понять, что всегда готова выслушать терзания Сакуры.          — Я приду снова, — перед уходом пообещала девушка. — Очень хочу увидеть вашего сына и поиграть с ним.         — Наши двери всегда открыты для тебя, Сакура, — добросовестно ответила хозяйка дома, провожая её, пока сам хозяин был в одном шаге от отключки. Споры за столом активно продолжались, и вечно молчаливый Саске в алкогольном состоянии кричал на Наруто громче всех. Посмеявшись вместе с Хинатой, Харуно попрощалась с ней и наконец покинула этот уютный дом, погрузившись в свое уныние.   Ноги сами вели её в безызвестном направлении, а она молча следовала, не задумываясь ни о чём. В груди было тесно: всё ощущения слились в единое целое, не давая пространства дыхательным путям. Ночное небо казалось таким далеким и непостижимым. Сакура больше не знала чего хотела и к чему стремилась. Отомстив, она попалась в сети темной бездны вечных страданий. Пойдя в армию по чужой указке, она хотела просто существовать и приносить пользу новыми грехами, ведь это было единственное, в чем она преуспела. Узнав о турнире, вознамерилась победить, дабы попросить взамен выигрышу издать указ, где девушки смогли бы жить «свободно». Выйти работать, учиться, иметь право подавать на развод или служить своей стране, если пожелают. Она хотела, чтобы девушки не ограничивались одним мужчиной на всю жизнь. Не хотела, чтобы они закончили так, как закончила её мать. Ведь уйти от мужа, считалось самым большим позором для женщины.   Но…   Как она могла помочь им, если была не в силах помочь лишь одному человеку? Какое она право имела им помогать? А они хотели бы быть спасёнными вообще? В голове роилось столько вопросов, что казалось, та скоро лопнет от перенапряжения. А сама Сакура точно хотела им помогать?          — Что я вообще хочу от этой жизни?   Разговор с Какаши дал понять, что лишь её усилий не хватит. Не хватит даже любви двух людей. Она не может помочь ни Какаши, ни Саске. Никому из них. Ей было ужасно больно. Настолько. Что хотелось выть. Всю свою жизнь Сакура пыталась помочь кому-то, но ей так и не удалось никого спасти . Она умела лишь убивать, несла одну только смерть. Думая о потерях в своей жизни: упущенном времени, умерших или ушедших людях и канувших мыслях, Харуно даже не заметила куда забрела. Даже спустя столько лет она бы не смогла забыть эту поляну, застланную полевыми цветами: ромашками, маками, полынью и многими другими растениями. Грудь сжалась в невыносимой агонии. Эта тоска, смотрящая на неё, готова была вцепиться в неё своими острыми когтями.    Сакура часто ходила сюда вместе с ней. Тёплый смех, тихий голос, мимолётные взгляды — всё это теперь казалось бесплотным миражом, издевавшимся над ней своей недосягаемостью. Раньше, будучи ребенком, она обожала смотреть на далекий луг, срывать цветочки и делать из них венки, любила чувствовать прохладный ветерок на своей груди. Но чем старше Сакура становилась, тем больше смотрела лишь на неё. Она любила смотреть на маму. Любила наблюдать, как вечно обеспокоенная мать на этой поляне превращалась в летний цветочек. Становилась безмятежным, легким ветерком. Ей нравилось смотреть, как уголки её губ приподнимались, когда она вставала навстречу солнцу. Дома она была такой печальной, а тут подобно фениксу, возрождалась вновь. Поэтому она не могла позволить себе отвлекаться на какой-то пейзаж. Однако сейчас в её памяти первым всплыло именно это: запах травы, прохладный ветер, линия холмов и причудливые венки. И вспоминалось прежде всего остального — отчетливее некуда. Настолько, что кажется: протяни руку — и до всего можно прикоснуться. Однако в пейзаже этом не было видно никого: ни Сакуры, ни её матери. Она не понимала, куда они могли исчезнуть? Почему такое произошло? Всё, что казалось ей важным: и она, и Сакура, и её мир — всё куда-то подевалось.   Вдруг Харуно осознала, что не может отчетливо вспомнить свою мать. Её лицо было таким размытым, а смех беззвучным. Всё, что у неё осталось — это бездушный пейзаж. Конечно, спустя время Сакура припоминала её черты. Маленькую холодную руку, прямые и гладкие волосы бледно-розового оттенка, венок, сплетенный руками её дочери. Она вспоминала, как мама повернувшись к ней, весело улыбалась, слегка наклоняя голову и начинала говорить, вглядываясь в её глаза. Будто бы искала ответы на интересующие ей вопросы там. Дабы вспомнить такую маму Сакуре всегда требовалось время. И чем дальше — тем больше времени. Сначала хватало пяти секунд, потом они превращались в десять, тридцать, в минуту. Время вытягивалось, словно тень на закате. И вскоре необратимо окутывалось во мрак. И возвращалась та мать, которую Сакура вспоминала в любую свободную минуту. Та, кто приходит к ней в кошмарах, та изнеможенная женщина, что умерла в луже собственной крови, чужого семени и испражнениях. Униженная женщина, которую она так и не смогла спасти. Снова. Счастливая мать меркла в образе несчастной женщины, и как бы Харуно не пыталась удержать её в своих воспоминаниях, она утекала ко дну, как камень, что, воссоздав рябь на поверхности воды, в конечном итоге исчезал во мраке морской бездны.   Сакура решила лечь на колючей траве, дабы насладиться звездным, чистым небом. Это место придавало ей сил двигаться дальше. Оно возвращало ей утерянные счастливые моменты с ней, что надолго были утеряны в пучине ненависти и возмездия. И несмотря на холодный ветер, от этих воспоминаний ей было тепло и уютно, настолько, что Харуно посмела уснуть, не боясь обморожения.   Во сне ей было снова десять. Она лежала на том же месте, что и наяву, прохладный ветер спасал от жары, а солнечные лучи освещали этот беззаботный летний день.         — Мам, ты бы хотела что-то поменять в своей жизни? — смотря на сникшее лицо матери, маленькая девочка не смогла пройти мимо.   Мебуки ненадолго задумалась, устремив взгляд в безоблачное небо. Лёгкая улыбка коснулась её губ, но в глазах промелькнула тень — тонкая, почти незаметная, но всё же достаточная, чтобы даже десятилетняя Сакура смогла её увидеть.           — Что бы я хотела изменить? — мягко переспросила женщина, перекатывая в пальцах травинку. — Знаешь, милая, мне кажется, если начать менять прошлое, можно потерять всё хорошее, что у тебя есть сейчас.    Сакура нахмурилась, по-детски морща нос.           — Но ведь бывают такие моменты, которые хочется забыть… стереть! Чтобы их не было вообще.     Женщина посмотрела на неё с лёгкой улыбкой и нежно провела пальцами по её волосам.           — Да, бывают… — её голос стал тише, задумчивее. — Но если бы я их стерла, разве была бы я сейчас тем, кем стала? Разве была бы у меня ты?    Девочка замерла, крепко сжав губы. Её детское сердце пока не могло понять всей глубины этих слов, но где-то глубоко внутри зародилось ощущение их важности.           — Иногда боль — это всего лишь цена за что-то важное, — продолжила мать, укутывая её в своё тёплое, спокойное присутствие. — И пусть я бывала несчастна… я никогда не смогла бы променять свою жизнь, потому что в ней есть ты. Даже если мне дадут второй шанс на иную жизнь, я всегда буду выбирать ту жизнь, где есть ты.   Сакура хотела что-то сказать, но внезапно мир вокруг начал таять, как рисунок на запотевшем стекле. Голоса стихли, солнечный свет поблек, и всё вокруг растворилось в мягкой темноте…     Она открыла глаза.     Перед ней простиралось ночное небо, а звёзды горели так же ярко, как в том далёком детстве. В груди всё ещё отдавалось тёплым эхом её детский сон.           — Мам… — прошептала она, касаясь рукой груди, будто пыталась удержать это тепло. Горло першило.     Теперь она понимала.

***

На следующий день она заболела и слегла с большой температурой в своей спальне в поместье Учих. И пока одна из будущих участниц слегла лихорадкой, подготовка к турниру шла полным ходом. Шикамару чувствовал себя отвратительно. Вчерашняя пьянка давала о себе знать сегодняшней похмелью и мигренью. Бесчисленные отчеты и бумаги лишь усиливали головную боль. Сидя за письменным столом, Нара усиленно массировал наколенные виски и пытался сосредоточиться на бумагах. Однако буквы ускользали из его взора и ему оставалось лишь устало вздыхать. Одновременно к нему в кабинет постучался один из поданных и с разрешения войти напомнил об очень утомительной вещи:         — Его Высочество просил напомнить Вам сопроводить посла Вайлема в сегодняшнем походе.         — Вот морока…   Едва услышав данную весть, голова чуть не треснула. Устало вздохнув уже в который раз, Нара перед тем, как отпустить подданного, спросил во сколько и где его будет ждать та женщина. Он знал, что сегодняшняя встреча закончится очередной ссорой, а его физическое и душевное состояние не было готово к очередному бою с этой фурией, поэтому тот решил чуть задремать до начала их встречи, к которой оставалось по меньшей мере три часа.  Шикамару и его семья по отцовской линии уже давно следовали за монаршей семьей. Всю свою сознательную жизнь он следовал за отцом по этим коридорам и знал их наверняка лучше, чем сам король. По этой простой причине он знал много потайных мест, где его не смогли бы найти и потревожить, а так как он обожал спать в рабочее время, таких мест у него было полно.  Выбор пал на чердак на одной из башен, где температура была слишком комфортной для дневного сна. Единственный минус был в том, что дверной замок на этом чердаке был сломан, и если закрыть его изнутри, то помочь им смогут только снаружи. Однако учитывая остальные плюсы данного места, этот недостаток был слишком незначителен. Такими мыслями он лёг на обшарпанную кровать и уснул крепким сном.   И, конечно же, брюнет проспал эту встречу.   Принцесса Вайлема почему-то чувствовала, что сегодня у нее с советником будет очередная ссора, но она обещала себе держать себя в руках. Даже если это будет очень сложно. Все ради брата, повторяла она сама себе в мыслях и ходила взад-вперед, дожидаясь парня в одной из гостевых комнат. Назначенное время близилось, но от него и дух простыл. Темари подумала, что наверное он слишком пунктуален, поэтому придет вовремя, но о Наре всё еще не было вестей. Оправдывала, когда время перевалило уже за пять, десять и даже тридцать минут от назначенного времени. Выйдя в коридор, когда девушка уже не знала куда себя деть из-за гнева, она услышала взволнованный шепот чинов и старушек-горничных, которые тоже не могли найти этого балбеса. У Темари рот не раскрывался назвать его по-другому. Прошел уже час после его пропажи, и девушка решила присоединиться к поискам. Узнав от горничных о примерных его «базах», она, скопив весь свой гнев, что дожидался своего часа, выбрала чердак в башне. Разузнав как туда добраться, принцесса поспешила в нужном направлении. И будь она предельно честной, сказала бы, что идет туда больше ради того, чтобы насладиться видом из высокой башни.  И конечно же, она и знать не знала, о том, что ни в коем случае нельзя закрывать дверь. Сегодня Темари была в более легком платье, дабы ей было легко передвигаться. Жаль, что штаны были под запретом. Но она и представить не могла, что даже с легким платьем взбираться на этот пыльный и грязный чердак, будет так непросто. Наконец, добравшись до вершины, она приоткрыла дверь и увидела слишком знакомую фигуру. От такой бесцеремонности и бестактности жилка на её лбу выскочила моментально. И не сдерживая рвущийся голос, та прокричала:         — Шикамару Нара! Какого черта!   И для гущей эффектности с грохотом закрыла дверь. Парень от такого неожиданного поворота событий вскочил со своего места и с минуту не вдуплял что происходит.         — Что…что ты здесь делаешь? — полусонным голосом спросил Нара. – Это что, кошмар?         — Я тебе сейчас устрою кошмар! — тыкнула пальцем в него та и стремительно приблизилась, намереваясь дать ему хорошую оплеуху. — Ты знаешь сколько времени уже прошло с назначенного времени? Как можно быть таким безответственным грубияном?!   Кажется до Шикамару постепенно начинал доходить смысл её слов и, видя как разъяренная фурия приближается к нему, готов был получить заслуженную пощечину. Подставив левую щеку (правая часть лица была чувствительнее), он словно приготовился к приговору, однако, отнюдь не ожидал, что девушка смотрящая только на него, споткнется обо что-то и упадет прямо на парня.   Шикамару едва успел выдохнуть, как почувствовал внезапный удар — не по щеке, а по всей своей персоне. Темари, потеряв равновесие, налетела на него с такой силой, что он глухо охнул и рефлекторно раскинул руки, чтобы хоть как-то смягчить падение. Они оба с грохотом рухнули на старую кровать, что со скрипов едва не сломалась. А сверху, разумеется, оказалась она.   Несколько секунд повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием. Шикамару, распластавшись на жесткой кровати, уставился в потолок, явно переосмысливая свою жизнь.           — Что за черт… — простонал он, пытаясь сфокусировать взгляд на злой, но уже порядком смущённой Темари.           — О-о-ох, да как ты смеешь?! — её лицо вспыхнуло ярким румянцем, и, забыв о своей недавней претензии, она резко дёрнулась, намереваясь встать. Нара едва заметно хмыкнул от мысли о том, что оказался виноват даже в том, чего не делал.   И Шикамару, осознав, что шанса выбраться из этого хаоса безболезненно у него уже нет, решил воспользоваться ситуацией по-своему: он тяжело вздохнул, закрыл глаза и лениво пробормотал:           — Может, просто полежим тут, раз уж всё равно упали? Так даже удобнее…           — Что?! — Темари снова вспыхнула, её брови дёрнулись вверх от возмущения. — Ты… ты!..     Но прежде чем она успела найти достойное ругательство, он хитро приоткрыл один глаз и с тенью усмешки добавил:           — Хотя знаете, Вы довольно тяжёлая…     Этого оказалось достаточно, чтобы буря ярости разразилась с новой силой. Спустя мгновение комната содрогнулась от оглушительного вопля:           — Шикамару Нара! Ты труп!   Шикамару не успел даже вздохнуть, как почувствовал, что судьба уже вынесла ему приговор. В следующий момент мощный удар Темари сбил весь воздух из его легких, и он, сдавленно охнув, откатился на здоровый бок.          — Да чего ж Вы такая буйная, принцесса, — простонал он, потирая бок, куда только что врезался её кулак.     Но Темари и не думала останавливаться. В её глазах полыхал огонь праведного гнева, и теперь она выглядела так, словно готова была его прикончить прямо здесь, не дожидаясь свидетелей и оправданий.           — Я тяжёлая?! — повторила она с гневным упреком. — Да ты просто…           — Да-да, неотесанный и безответственный болван, — пробормотал Шикамару, лениво садясь и потирая затылок.           — Нет, ты просто тупица! — рявкнула она и, не выдержав, со всей силы потрепала его за волосы, намеренно растрепав его вечно идеально зализанный хвостик.     Шикамару судорожно вздохнул.           — Вот морока… — выдохнул он, поднимаясь и снова устало потягиваясь. Несколько прядей лениво сползли ему на лицо.   Темари уже размахнулась для ещё одного удара, но тут он неожиданно схватил её запястье, не позволяя продолжить атаку. На мгновение она замерла, и их взгляды встретились.           — Всё, принцесса, хватит, — спокойно сказал он, наконец посерьёзнев. — Я, конечно, заслужил, но если Вы меня убьёте, встречу придётся вести одной.     Она нахмурилась, всё ещё горя от злости, но после пары секунд борьбы со своей яростью, резко дёрнула рукой, вырываясь из его хватки.           — Чёрт с тобой! — фыркнула она и, развернувшись, направилась к выходу.     Шикамару проводил её взглядом и тяжело вздохнул, когда увидел, что дверь заперта. Он пробормотал себе под нос:           — Ураган прошёл… но похоже ненадолго.

***

Когда Саске долгое время не видел перед собой раздражителя в виде розовых волос, вначале он обрадовался. Но со временем его охватила тревога: ведь это было на неё не похоже. Он подумал, что, возможно, Сакура, наконец, поняла: исправлять его — бессмысленная трата времени, поэтому ушла, даже не попрощавшись. Но стоило ему глубже обдумать это, как он осознал, такое поведение ей не свойственно. Он начал осторожно интересоваться у слуг, что делала Сакура последние два дня. И, оказывается, она и не выходила из комнаты. Слугу, что прислуживала ей, он не нашёл, а ждать больше не хотелось — липкие неприятные мысли уже заползли в его голову. Он поспешил к ней в комнату и, постучавшись, стал ждать. Ответа не последовало, и Саске стал сомневаться там ли она вообще. Но все слуги как один повторяли, что Харуно не выходила из комнаты за эти два дня. Учитывая всё это, Учиха решил прислушаться, прислонившись ухом к двери, и, к его удивлению, он уловил тяжелое и порывистое дыхание девушки. Забыв о приличии от тревоги, Саске тут же распахнул двери в её комнату и направился прямиком к кровати. Там он и застал едва видимую макушку Сакуры, что полностью укуталась в несколько слоев одеяла.    Щеки её были красные, холодный пот непрерывно стекал с висков, а болезненно бледные губы были приоткрыты в попытках уловить необходимый кислород. Она стонала от боли, и её лихорадило.          — Врача! Сейчас же позовите врача!   Он тут же крикнул о помощи, стоило ему увидеть состояние девушки. Саске не мог поверить, что она находилась в таком плачевном состоянии в его же доме уже два дня, а прислуживающая горничная и словом не обмолвилась. Он был чертовски зол, настолько, что скрежетали зубы. Он поспешно положил ладонь на её лоб и чуть не обжегся: настолько он был горячим.         — Чертова идиотка! Ты почему не позвала на помощь!?   Он кричал на неё, но злость была направлена на себя, что не уследил за ней в собственном же доме. Однако Сакура ему не ответила. Она блуждала где-то между явью и сновидением. Дрожь в теле всё никак не отпускала, и единственное, что она хотела — обрести покой. Вновь оказаться в том солнечной поляне вместе с мамой.         — Ма…ма…   И хоть Саске не расслышал, что прошептала девушка, но капли слез, сорвавшиеся с её ресниц, сказали больше, чем любые слова. Почему-то он почувствовал себя лишним, ненужным для неё в этот момент. Он понимал, что Сакура оплакивала того, кого здесь нет. Когда врач пришел, он отступил и дал ему полное распоряжение дел. Это был семейный врач, и Саске доверял ему даже больше, чем самому себе.   Он себе вообще не доверял, будь он честен.   Поэтому с горечью на сердце Учиха направился к себе в кабинет, чтобы отправить письмо тому, кто действительно сейчас нужен был ей. По крайней мере, так ему казалось.   Он снова был никому не нужен. Лишний даже в собственном доме. Отдав письмо дворецкому, мужчина направился в спальню девушки, где его уже дожидался врач, чье лицо не внушало ничего хорошего. Саске поспешил выяснить, что же сейчас происходит с её здоровьем. Ответ врача не заставил себя долго ждать:         — У пациента наблюдается симптомы лихорадки, однако, помимо этого организм истощён из-за стресса, поэтому не справляется с этой болезнью. Обычная простуда из-за этого переросла в лихорадку. Я уже дал ей нужные отвары, но девушка слишком слаба, поэтому гарантировать ничего не смогу. По крайней мере, сегодняшняя ночь будет тяжелой для нее. Я, конечно, останусь сегодня в поместье, но нужен человек, который будет находиться подле неё всю ночь и заботится о ней. Отвар, что я дал, способствует потовыделению, поэтому придется часто менять одежду, чтобы она не замерзла.         — Не волнуйся об этом, я уже сообщил нужному человеку, да и у тут много горничных.         — Если завтра ей не станет лучше, придется уже возить её в больницу к Орочимару.   От одного его имени у Саске дергался глаз, но он постарался сделать вид, что всё в порядке. Оставив еще пару рекомендаций, врач посоветовал выйти из комнаты, чтобы пациент отдохнул. Учиха не мог не заметить изменение в лице Сакуры. По крайней мере, она, наконец, уснула, перестав дрожать. Спустя некоторое время Саске был в своей комнате, когда увидел человека пытающего перелезть через его балкон. Он не удивился и не насторожился этому, потому что знал, кем будет этот человек. Хмыкнув себе под носом, парень отложил книгу и пошел в сторону балкона, дабы открыть её. Мужчина, что дожидался Саске по ту сторону окон, сразу же зашел внутрь, стоило ей открыться. Его поспешные шаги выдавали его нервозность и тревогу. И хоть лицо было скрыто за маской, глаза, полные страха, не могли солгать.  Он шагал вперёд, стараясь убежать не только от того, что оставил позади, но и от самого себя. Тени сгущались, а ночь приближалась, и с каждым шагом казалось, что темнота не снаружи — она внутри него, расползается по венам, сковывает сердце.   Страх был его спутником, но не поводом для бегства. Какаши, как только получил срочное письмо от Саске, тут же отложив другие дела, раскрыл его, предчувствуя нечто важное. Содержание было коротким, но это не имело смысла. Какаши тут же тайно выбежал в поместье Учих, где его ждала она.  

«Сакура заболела. Всё серьезно».

 

Всего четыре слова, но их хватило, чтобы прежние сомнения канули в лету. Как будто всё, что мучило его до этого: сомнения, страхи, нерешительность — рассыпались в прах под тяжестью этой короткой фразы. Мир сузился до одного имени, до одного человека. Сердце сжалось, пропустив удар, а в ушах зазвенела тишина: глухая, давящая.  Он больше не думал, не колебался. Остались лишь цель и путь к ней. Всё остальное стало вдруг мелким и неважным, как пыль на дороге. Вся их ссора, его страхи — всё испарилось. Он понял, каким идиотом всё это время был. Какая разница, что их ждет в будущем, если и настоящее полно бед. Какаши понял, что один, он ни на что не годен. Понял, что Сакура его источник силы, что его колебание лишь приводит к еще большим бедам, что в трудные времена, они должны быть вместе, ведь когда они одни, то слишком одиноки и несчастны. Он не должен был оставлять её одну, не должен был говорить ей тех слов, не должен был ранить её и так израненную душу. Вот к чему привели его страхи и эгоизм: Сакура заболела.   К черту всё. Он лишь хочет её счастья, а если её счастье связано с ним, то он постарается. Обязан постараться и сделать её счастливой.   Эти мысли и привели его сюда. Следуя за Учихой младшим, Какаши ожидал худшего. Не выдержав напряжения в теле, он украдкой спросил у Саске о её состоянии:         — Как она? Что случилось с ней?         — Я не знаю, что она делала после вашего разговора, но она выглядела растерянной. Наверное поэтому не заметила, как холодно было в тот день.         — После нашего разговора? — Какаши нахмурился. — Ты следил за нами?         — Когда мне стало душно в доме, я хотел проветрить голову и тогда заметил вас. Вы спорили о чем-то, и это не выглядело как ссора короля и его подчиненного, а как ссора двух влюбленных. Я по этой причине Вас позвал, Ваше Величество, — сказав это, Учиха развернулся в пол оборота и с ухмылкой договорил. — Я ошибся?   Какаши нечем было крыть самоуверенное заявление Саске, поэтому он предпочел сказать правду. Признаться в этом и себе, в том числе.         — Да, Сакура мне очень нравится. И в тот день я её оттолкнул из-за собственной неуверенности.   Какаши не знал почему рассказывает подобное этому юнцу, но, казалось, что Саске единственный, кто его не осудит, а поймет в полной мере.         — Ясно, — только и промолвил Учиха. И до самой двери в комнату Харуно они шли молча. Какаши это было и нужно: остудить голову в полной тишине. Они оба больше не предпринимали попыток начать диалог, но это не казалось неловким. Наоборот, такая атмосфера им подходила. Лишь перед уходом, Саске заговорил снова. — Горничные иногда будут приходить и менять ей одежду, за остальным будете следить Вы. Что ж, удачи, король. На это заявление монарх лишь кивнул и зашел в комнату. Направившись прямиком к Сакуре, он чувствовал, как быстро стучится его сердце в груди. Беспокойство мужчины дошло до своего апогея, стоило увидеть бледное лицо девушки.         — Сакура… — прошептал он, едва коснувшись кончиками пальцев её щеки. — Прости, что я был таким глупцом, — голос его дрожал вместе с пальцами руки. — Я обещаю тебе, что впредь буду рядом. Я хочу защищать тебя… — он замолчал, внимательно следя за дрожащими ресницами Сакуры. — Ты только проснись, прошу, покажи мне свои прекрасные изумруды.   Но Харуно ему не ответила. Она была погружена в беспокойный сон, и помимо боли в висках и дрожи во всем теле, она больше ничего не чувствовала. Даже ласкающий слух голос любимого человека тонул в омуте боли. Видя накапливающийся пот на её висках и лбу, Какаши поспешил в ванную комнату, дабы наполнить таз холодной водой и взять несколько чистых полотенец. Сполоснув одну из них в воде, мужчина перед тем, как положить его на её лоб, сухим прошелся по её лицу, шее и спине. Ни единого намека на похоть в его действиях не наблюдалось: одна лишь забота.   Он старался максимально бережно относиться к ней, боясь причинить хоть мимолетную боль. Похоже, холодное полотенце чуть помогло сбить поднявшуюся температуру: девушка перестала корчиться от боли в висках, но дрожь в теле не прекращалась.         — Х-холод-но, — едва слышно промолвила Харуно, но этого хватило, чтобы Какаши встал со стула и, сняв обувь, залез под одеяло.  Осторожно, словно боялся сломать тончайшее стекло, он лёг рядом и тут же притянул её ближе, прикрывшись одеялом. Его тело было тёплым, спокойным, и Харуно инстинктивно потянулась к этому источнику тепла, уткнувшись лбом в его ключицу.     Монарх не произнёс ни слова — только укутал её крепче, одной рукой обнимая за плечи, другой аккуратно поглаживая по спине. В этих движениях не было ничего лишнего, только тишина, забота и тихая уверенность, что он рядом, пока ей не станет легче.     Она дрожала всё ещё, но теперь — от осознания того, как бережно к ней относятся.     Он не сдержал улыбки, хотя сердце в этот момент сжалось: от нежности, от того, какой беззащитной она сейчас была, и от того, насколько сильно он хотел оградить её от любого будущего холода.   Но вместе с этим внутри просыпался страх: тихий, вязкий, упорный. Страх, что это мимолётное мгновение может рассыпаться, как пепел на ветру. Что когда она поправится, между ними снова встанет стена из молчания, сомнений, из прошлого, что никак не забывается.     Он закрыл глаза и вдохнул её запах: тёплый, чуть горьковатый, с ноткой ромашкового настоя и чего-то, что было только в ней. Его ладонь всё ещё лежала на её спине, чувствуя слабое, дрожащее дыхание.           — Если бы ты знала… — почти беззвучно прошептал он в её волосы. — Сколько раз я хотел быть рядом вот так. Не в битве. Не в боли. Просто… быть.     Сакура не ответила — может, спала, а может, просто слышала, но не могла найти в себе сил говорить. Но она потянулась ближе, прижавшись чуть крепче, будто всё же услышала зов его сердца.     Он почувствовал, как тревога немного отступает, давая место тихому, неуверенному спокойствию. Сейчас всё было правильно. Пусть даже и ненадолго.     Он решился и положил подбородок на её макушку, закрыв глаза.    

Если это сон, он не хотел просыпаться.

А если это реальность, то он готов был бороться за неё.

 

Думая об этом, мужчина и не подозревал, что девушка тоже вела свой бой, но не тут. Где-то очень далеко, в мире, где явь пропадала, а время останавливало свое бескрайнее течение. В мире, где не было боли: только эхо старых воспоминаний и образов, исказившихся с годами. Сакура бродила по нему, словно по заброшенному саду, где всё некогда живое увяло, но всё ещё хранило отпечаток красоты.     Там она слышала шёпот: знакомый и тёплый, как детский смех. Ветер приносил обрывки голосов, будто из другого времени: голос мамы, тихий смех отца, и чей-то чужой, но до боли родной голос, который повторял её имя.           — Сакура…     Она оборачивалась, но видела только тени. Ветер кружил её волосы, закручивая лепестки вишни, и мир словно замирал каждый раз, когда она пыталась сделать шаг.     Там, в этом сне, она сражалась не с врагами, а с самим собой. С тем, что хранила в себе годами: сожалениями, невыраженными словами и страхом, что цепко держались за её душу. В водовороте этого мира образы сменялись слишком часто. Они неустанно повторяли что-то, а она все никак не могла уловить суть сказанного. Когда она закрыла глаза, чтобы лучше расслышать этот шепот, всё исчезло, и наступила гремучая тишина. Разлепив веки, она вновь оказалась в той чудесной поляне, где перед ней стояла она.         — Мама! — крикнула в отчаянии Сакура и попыталась побежать к ней, чтобы прочувствовать тепло её объятий. Вновь почувствовать себя беззаботным ребенком. — Мама! Она кричала, а тело все не двигалось. Приклеилось к щедрой своими плодами земле.         — Мама! Мама, я не могу к тебе подойди! Ты слышишь меня? Ответь, мама! Мама!         — Тебе и не нужно пересекать эту черту, дочь моя, — нежный голос Мебуки донесся до её ушей внезапно, и Сакура замерла, вытаращив на неё свои прослезившиеся глаза. — Это черта между миром живых и мертвых. Если ты пересечешь её, назад дороги уже не будет.         — И пусть, мама! Я хочу к тебе, хочу снова почувствовать твои объятья! — Мебуки молчала, и лишь солнечное заря помогло заметить слезу, скатившуюся так бесшумно. — Мама…   Сакура шумно всхлипнула от бессилия. Тело не двигалось, и лишь сердце продолжало громко стучать в груди.         — Дочь моя, не нужно торопиться в этот край. Я знаю, что ты сильная девочка, и что ты сможешь преодолеть невзгоды, которые встречают тебя. Ты всегда была такой у меня: озорной и смелой. Моей родной.   И теперь, стоя в этом мире на грани, давая себе возможность всплакнуть, она впервые позволила себе спросить:           — А если я не готова быть сильной всегда? Это одиночество съедает мою душу, мам. Я больше не могу её терпеть. Мне тебя так не хватает…   И в ответ — не слова и даже не образ. А тепло. Легкое, как прикосновение. Она чувствовала его откуда-то издалека, но так отчётливо. Оно словно вытягивало её из тьмы. Звало. Возвращало.           « —Я рядом», — прошептал кто-то у самого уха, и мир начал меняться. Свет струился сквозь туман, воспоминания рассыпались, как хрупкое стекло, и в груди стало чуть легче дышать.           — Действительно ли ты одинока, Сакура? — мать улыбнулась своей родной, самой теплой улыбкой.   Сакура подняла глаза. Глаза матери сияли мягким светом. И в этот момент она поняла: это был не просто сон. Это была её память, её сердце, её подсознание, которое устало молчать.         — Иди, — она рассыпалась, как лепестки сакуры во время цветения. Ветер с этими лепестками ласкал её кожу, даря бескрайнее тепло. — Иди к нему и больше не оглядывайся на меня. Это были её последние слова перед тем, как полностью раствориться. Ветер унес её куда-то вдаль. Туда, где ей будет спокойно. В её тихую гавань. Прощальная слеза прочертила свою дорогу на её щеке вместе с тяжестью сожалений. И Сакура пошла. Она пошла навстречу свету, и с каждым шагом дрожь в теле становилась тише. Туда, где её ждали. Где ждал он.   И внезапно всё исчезло: бескрайний луг, закат, запах лета. Только одно ощущение осталось с ней, когда она проснулась, дрожа и хватая ртом воздух.   Чужое тепло. Чей-то сильный, родной запах. И рука, оберегающее лежащая на её спине.         — Какаши… — прошептала девушка, не открывая глаз.   Она больше не чувствовала себя одинокой.