Часть 12

      В голове бардак почти под стать тому, который был в глебовой гостиной. И вроде бы, главный повод для волнения - пропажа Викторова со всех радаров - был разрешен, но легче от этого не становилось ни на грамм.       Смотреть на Глеба было физически больно. На болезненно-бледное лицо, осунувшееся, с глубокими тенями, залёгшими под глазами. На худое тело, нелепо распластанное на диване. Они искали его два дня, вызванивая друзей и знакомых, кто мог хоть какое-то представление иметь о том, где он. Несколько раз наведывались сюда, не получая никакого отклика на стук в дверь. А теперь вот нашли - вот он, во плоти, на расстоянии вытянутой руки, но что теперь с ним делать - так и осталось немым вопросом звенеть в воздухе.       Кира устало поднимается на ноги, бредёт на балкон, где Серафим, локти сложив на перилах, задумчиво смотрел куда-то перед собой. О чём размышлял всё это время, не знает, но догадывается, что примерно о том же, что и она сама.       - Можно? - кивает на пачку, которую Сидорин сжимал в руке.       - Ты ж бросаешь, вроде, - он брови вскидывает вверх, но руку протягивает всё-таки. Смотрит молчаливо, как Кира закуривает, делает первую глубокую затяжку.       - Бросишь тут, как же, - выдыхает вместе с дымом в холодный ночной воздух.       Головой к оконной раме прижимается, прикрывая глаза. На улице холодно до внутренней дрожи во всём теле, и ветер остервенело завывает между домами, но так не хочется возвращаться внутрь. Здесь реальность будто бы на паузу поставлена. Можно дух перевести, подышать полной грудью. Подумать. Но даже тут мысли вокруг одного и того же крутятся, заходят на бесконечный повтор. У неё, наверное, на лице это всё написано. Как пригрузило мощно всем этим бардаком из чувств, событий и эмоций. Сим молча к себе притягивает, приобнимая за плечи. Кира лицо в его толстовке прячет, пахнущей сигаретами и едва уловимо - хвойным автомобильным ароматизатором.       - Я просто не понимаю, что с ним происходит, - полушёпотом, с налётом горького отчаяния.       Чужие руки по спине поглаживают успокаивающе, подбородок в макушку упирается.       - Никто не понимает, - роняет понимающе, будто всё давно вычислил, всё просчитал и пришёл к выводу, что это уравнение не имеет решения. Это и пытается донести. - У него совсем по-другому как-то мозги пашут. Непредсказуемо.       - Но всё же нормально было. - Убеждает словно саму себя. Она же помнит. Светлые проблески, всё больше разрушающие имеющийся в голове неприглядный образ. Создающие новый, приятный глазу и сердцу. Который она холила и лелеяла вплоть до сегодняшнего дня.       - Да хуй знает, че у него там заклинило вдруг, Кир. Но результат налицо. - Сидорин усмехается невесело, и судя по ощущениям, оборачивается к окну, из которого через полупрозрачный тюль видно всю гостиную. Кира отстраняется и тоже смотрит в том направлении.       - Если он пил всё это время, - "а он скорее всего так и делал", - остается невысказанным, но очевидным для обоих, - то завтра будет пиздец.       - Мы можем просто вызвать врача. У меня есть контакты мужика, который.., ну, помогал в прошлый раз. Это никуда дальше этой квартиры не выйдет, за своё молчание он ручается. - Как будто Киру волнует огласка. Сердце-то болело совсем за другое.       Сухая медицинская теория оперировала строгими безликими терминами. Но когда приходилось сталкиваться с тем, что так заумно и складно написано в учебниках, в реальной жизни, восприятие переворачивалось. В простой и понятный расклад вступала человеческая переменная, и она меняла всё.       По книжке галлюцинации это что-то про образы, возникающие в сознании без внешнего раздражителя. Не так уж и страшно, если не заглядывать дальше формулировки. В жизни это про человека - твоего близкого и родного - которого душит изменённая больным сознанием реальность. Который не отличает сна от яви, и теряется в этом всё глубже и глубже. Заложник в собственном теле.       В жизни это про тех, кто в отчаянии бьётся рядом, не зная, чем помочь и как облегчить чужую ношу.       - Я справлюсь, Сим, - после долгой паузы отвечает Кира. Голос здравого смысла тоненько молил оставить это кому-то другому. Не вмешиваться и не брать на себя ответственности. Но она уже взяла её. Взвалила себе на плечи, кажется, ещё в тот день, когда заплаканная Соня на пороге её квартиры появилась. Пути назад она не видела.       - Уверена? - ладонью невесомо по щеке, чтобы в глаза заглянуть. Серафим смотрит долго - очевидно надеется, что она передумает и даст разрулить ситуацию кому-то другому. Но он слишком хорошо её знает, чтобы понимать - не передумает.       - Только в аптеку надо съездить. Я напишу список, сгоняешь? Не знаю, где здесь ближайшая круглосуточная.

***

      С появлением Глеба всё пошло наперекосяк - она осознаёт это так внезапно. Чётко и ясно, как вспышка. Всё совсем не так, как должно. Это как съездить по всем триггерам разом, раздербанить все застаревшие, покрывшиеся плотными корками раны, напоказ выставить - мол, смотрите, жизнь меня ничему не научила.       Кира в терапии три года провела, по полочкам раскладывая предпосылки, причины и следствия, в поисках ответов на свои вопросы. Копалась в прошлом, вытаскивая из самых дальних углов такие воспоминания, о наличии которых даже не подозревала. Три года они обсуждали её жизнь, три года ей аккуратно и подробно доносили, что такое созависимость и как она работает, со всех возможных точек зрения разбирали. Чтобы она поняла и больше не вставала на эти грабли. Она поняла. И снова с головой нырнула в этот омут.       Что было между ними - облечь в хоть сколько-нибудь связную концепцию не получается. Они долгое время крутились незнакомцами в одном кругу общения, рядом постоянно - но всё равно на расстоянии непреодолимой пропасти, а потом… свернули куда-то не туда, видимо. Кира - на очередное поле, заваленное граблями. А Глеб… какими ловушками было завалено его поле, ей только предстояло узнать. Но в одну она уже попалась безвозвратно.              И хоть голос разума орал во всю глотку, что это неправильно. Всё неправильно. Напоминал, что он, вообще-то, бывший парень её подруги - тоже бывшей, как распорядилась в итоге судьба. И что это только меньшее из зол. Но она всё равно тянулась к нему. Вязла всё сильнее. Открывала новые, тёмные грани его сущности, которые с почтительного расстояния не видны были. Её собственная темнота заискивающе тянулась навстречу. Потому что видела там тусклым светом в конце тоннеля обещание безусловного понимания, которого так не хватало всегда.       Она не могла перестать думать об этом всю ночь, пока, подобрав под себя ноги, сидела в кресле в гостиной, разглядывая спящего Глеба. Он бормотал что-то неразборчивое, хмурился и сжимал в пальцах плед, которым Кира его накрыла. Ресницы беспокойно дрожали. Кира знала, что это только затишье перед бурей.       Глеб был очередной бедой на её голову. А она просто не могла его оставить. Он абсолютно очевидно нуждался в помощи, а для неё это как сигнальные огни. Как свет костра для истосковавшегося по теплу и свету мотылька. Глеб нуждался в ком-то, кто рядом будет - чтобы не быть в одиночестве. Нуждался в ком-то, кто приедет, когда сердце чёрная тоска заполнит и через края прольётся, отравляя само нутро. Кто будет в изголовье кровати сидеть и по волосам гладить. Говорить что-то несуразное, пока не заснёт. В какой момент Кира решила, что может быть этим кем-то?       Заставить себя воспылать отвращением никак не получается. Ненавидеть на расстоянии было просто - осуждать, проклинать, богов молить, чтобы исчез и никому жизнь не портил больше…. Как оказалась на том расстоянии, откуда хотелось не пощёчину наотмашь дать, а в объятиях закрыть? Так, чтобы от мира всего оградить. Сберечь. Когда пересекла ту черту за сотней предупреждающих знаков, сигнализирующих - “не надо!”?       Слишком много вопросов, на которые она сама вряд ли сможет найти ответы. Остается распоряжаться тем, что остаётся в сухом остатке - она здесь, в его квартире. Она забивает на универ и придумывает небылицы, чтобы перенести рабочие смены на другое время. Она не думает о последствиях. Оправдывает себя одним: она же не просто так. Это же с благой целью. Она может ему помочь - вытянуть на поверхность. Она верит в это так сильно, что всё остальное стремительно уходит на второй план.       Чтобы хоть чем-то себя занять, порядок в квартире наводит. Собирает по комнатам пустые бутылки, какие-то коробки из-под еды из доставки, вытряхивает заполненную до краёв пепельницу. Листы разбросанные по полу и на столе, собирает аккуратной стопкой. За строчки только вскользь цепляется. Кажется, что вторгнется во что-то слишком личное, если прочитает. Откладывает в сторону.       Всё это спасает едва ли от навязчивых и тревожных мыслей. Они мерзким ульем внутри копошатся. Тягостным чувством тошноты к горлу подступают, внутренности в узел скручивают. Чтобы успокоиться, закуривает прямо в комнате. Давится тяжелым дымом, вдохнув слишком глубоко, так, что на глазах слезы наворачиваются. К концу сигареты отпускает слегка, только сердце все ещё торопливо колотится в груди.       Она почти засыпает, неудобно свернувшись в кресле, когда слышит шорохи со стороны дивана. Глеб тяжело поднимается на ноги, как сомнабула бредёт сначала на кухню, гремит чайником на плите, потом в туалет. Чужого присутствия будто вовсе не осознаёт, пока Кира бедной тенью за ним следует, чтобы не упал вдруг и не расшибся. Из уборной шаткой походкой, цепляясь за стены, доходит до спальни. На кровать валится поперёк, подгребает под себя одеяло, носом в него зарывается. Она в дверях стоит ещё несколько минут, пока не убеждается, что вновь уснул.       Сама уже тоже еле борется с усталостью, она позиции захватывает все плотнее. Но спит некрепко, как на дежурстве, где в любой момент могут дёрнуть. Как и на дежурстве, подсознательно надеется, что не дёрнут, что все спокойно будет.       Серафим привозит объемный пакет из аптеки, ругается вслух на то, что в округе ни одной круглосутки. Задерживается на пороге, предлагает остаться. Кира головой мотает. Его дома ждут, пока он тут среди ночи по городу мотается.       Остаток ночи дарит ей несколько часов беспокойного поверхностного сна, из которого выдёргивает резкий звон, затем глухой стук, как будто что-то в стену врезалось. Глеб в прихожей сумбурно поворачивает замки на входной двери, тревожно прислушивается к звукам на лестничной клетке.       Встречаясь с Кирой глазами, шепчет, что кто-то идёт. Что надо двери закрыть и окна зашторить плотнее. Она за плечи его хватает, когда в гостиную порывается, по имени зовёт.       - Здесь никого нет, Глеб. Никто не придёт, - сжимает в руках крепко, до дрожи в собственных мышцах. Шепчет сбивчиво. В теории, конечно, знала, что самый частый абстинентный бред - бред преследования. Но менее жуткой ситуацию это не делало.                    Где-то в парадной шумно хлопает дверь, и тело в её руках вздрагивает как от выстрела.       - Уже. Уже пришли. - Из рук выворачивается упорно, затравленно оглядываясь на дверь. - Слышишь?       Кира слышит только тяжелое дыхание и стук собственного сердца в ушах. Думает мимолётно, что предложение Сидорина остаться было не таким уж и плохим, ведь если Глеба с катушек окончательно сорвёт, она же не справится с ним одна. Только поздно было уже что-то менять.       - Глеб, - она отстраняется, чтобы лицо его в ладони свои взять. Заставить на себя посмотреть. Карие глаза слезятся нездоровым блеском. Лоб весь в испарине. Губы подрагивают мелко. Кира пытается добавить в голос уверенности и твёрдости, или хотя бы сделать так, чтобы он не дрожал. Понимает, что рационализировать воспалённое сознание - гиблое дело. Но Глеб, на счастье, не видел в ней угрозы, а значит можно заставить его поверить в то, что его есть, кому защитить. - Я никого сюда не пущу. Слышишь меня? Никто не войдёт за эту дверь.       Она мягко подталкивает его в сторону спальни. Податливое тело не сопротивляется, хотя Глеб всё ещё оглядывается за спину.       - Это страшно, - больше похожее на всхлип. От этого голоса сердце сжимается и пропускает удары. Кира тянет его за собой на кровать, позволяя вцепиться пальцами в ткань толстовки. - Они угрожают.       - Я не дам им причинить тебе вред, - шепчет в кудрявую макушку, ощущая как дрожит тело под боком. - Никто тебе не навредит.       А у самой голос срывается под конец. В глазах щиплет от закипающих слёз. Почему она решила, что может с этим справиться? Зачем? Душу и так уже растерзало на части. Разворотило в сплошное месиво, не обещая шансов на исцеление. Кира чувствует судорожный рваный выдох куда-то в район солнечного сплетения. Он плачет, тихо всхлипывая и сжимаясь всё сильнее в её руках. Она губы кусает, глотая собственные слёзы.       Глеб то проваливается в сон, то выныривает на поверхность реальности, одолеваемый смутными пугающими образами. Кира из рук его не выпускает, даже не шевелится почти, хотя тело всё затекло уже от неудобной позы. Невесомо гладит по спине, смотрит из-под полуприкритых глаз, как беспокойно дрожат его ресницы. Подобно колыбельной, вышёптывает что-то успокаивающее.       Она вряд ли узнает когда-нибудь, какие кошмары одолевают его. Она уверена, что не хочет узнавать. Потому что для неё всё это один сплошной ночной кошмар. Который не исчезает, когда за окном рассеиваются рыхлые сумерки. Не исчезает, когда солнце вновь садится. Всё длится и длится, меняя формы и обличия, но неизменно оставляя за собой липкое чувство страха и безысходности. Она за холодный разум держится из последних сил, понимая, что ему сейчас во много раз хуже. А значит нужно свои собственные страхи подальше загнать. Запереть поглубже. Сначала приведёт его в чувства, тогда можно и в себе покопаться.       Все эти доводы успокаивают ненадолго, но если регулярно повторять их про себя - кажется, и жить дальше можно. Помогать, вытягивать за собой на божий свет, отгонять мрачные кровожадные тени, озлобленным роем вокруг него столпившиеся. По волосам гладить, одеялом укрывать, дрожащими руками иглу под кожу вводить и держать за руку, пока флакон не докапает до дна. Подносить к высохшим губам чашку с водой. Наблюдать, как взгляд всё более осмысленный становится. А речь - все более связной.       - Ты такая… - говорит он ей однажды под покровом ночи, тыкаясь лбом в острые коленки. - Свет в тебе есть какой-то. Как маяк, на который идти из темноты хочется. Поэтому люди к тебе тянутся.              Он всё ещё не вполне в себе, но осознаёт себя. Осознаёт её. Цепляется пальцами всё также отчаянно.       А Кира в этот момент думает о том, что она дура просто. Которая всех нуждающихся готова под крыло своё принять, обласкать и помочь. А ей потом в лицо смеяться будут, напоминая, что её никто ни о чем не просил - всё исключительно по её личной инициативе. Поэтому никто никому ничего не должен, се ля ви и до свидания.        Ответила, правда, совсем иначе. Наружу иные слова просились:       - А как быть, когда свет погаснет? Как нам всем потом из этого мрака выбираться? - Смотрит на него сверху вниз. Не ждёт разумного какого-то ответа, но сама ощущает, что этот резерв не безграничен ни разу. И это не вечный источник энергии внутри неё, а одинокая лампочка. Светит всем безвозмездно и бескорыстно, вокруг себя собирает тех, кто потерялся во мраке. А лампочки в конце концов гаснут раз и навсегда. В одиночестве.       Она ведь тоже, оказывается, его боялась - одиночества. Перестать быть хоть кому-то нужной. Остаться совсем одной… Почему именно в этой потребности рядом такой человек как Глеб появился - счесть иначе как злой иронией судьбы было нельзя.       Он наутро даже не вспомнил об этом коротком полночном разговоре, а она долго крутила все эти мысли в голове. На автомате совершенно занималась делами, которые за несколько дней стали привычной повседневностью, пока размышления ленивым потоком затопляли черепную коробку, по всем углам растекались, не оставляя свободного места.       Кем они вообще друг другу были? Не знакомые, не приятели. Не любовники, хотя злые языки за спинами, наверняка, судачили вовсю, что они спят вместе. Походило ли всё это на дружбу? Только если больную какую-то, иррациональную… Зависимость - слово находится случайно, но подходит так поразительно точно. Страшное слово, по своей сути - учитывая весь их общий бэкграунд.       Кире на ум слова Сонины приходили: охуенная пара будете - мечта всех психиатров мира. В памяти так чётко всплыло, как будто только вчера произошло. Как она смогла срастить это задолго до всего случившегося - оставалось главной загадкой, ответа на которую Кире теперь вряд ли посчастливится найти. Но проницательность подруги удивляла с новой силой.       Если ударяться в сухой анализ, по большому счёту они оба получали, что хотели. Кира - чувство нужности и причастности к чьей-то жизни. Глеб - возможность не ощущать одиночества в темные времена, которые своим появлением из раза в раз заставали врасплох. Но это лишь двухмерная, плоская картинка. На неё наслаивать много тонких граней нужно, чтобы увидеть полный масштаб бедствия. Чтобы понять, насколько всё в этой системе сломано и неправильно.       Насколько всё не так.       Кира понимала. И осознавала, что не должна позволить этому продолжаться, даже если хочется. Особенно потому что хочется. Решила, что уйдёт.       Обязательно уйдёт - когда сделает то, что должна. Но пока она здесь, с Глебом. Он лежит под боком, то ли дремлет, то ли думает о чем-то. Выглядит уже намного лучше - тени под глазами побледнели, взгляд ожил. Да и сам он тоже ожил - не то, что всего несколько дней назад.       На фоне какой-то мультик проигрывается, Кира периодически поглядывает на экран телевизора, но не сильно вникает.       Викторов перекатывается на бок, подпирает щёку согнутой в локте рукой, глазами своими кофейными впивается. И молчит. Невыносимо становится буквально через минуту.       - Что? - не выдерживает. Брови вверх скидывает. Признает поражение в этой игре в гляделки - против такого взгляда сложно выстоять. Но и понять, чего он хочет или о чем думает - тоже не получается.       - Я просто в ахуе, как ты со всем умудряешься справляться, - он продолжает смотреть, разглядывать. Как будто ответы на все свои вопросы пытается в чертах её лица найти.       Кира замолкает, теряясь с ответом.       - Я бы… не назвала это “справляться”, - одной рукой кавычки в воздухе выписывает. Губы кусает в поисках подходящих слов. - Я бегу. Или убегаю - так точнее будет… После смерти Кости я не останавливалась ещё ни разу, кажется. Меня несло каким-то ебейшим ураганом, как какую-нибудь Элли из Канзаса, - хмыкает подобранному сравнению, потому что метафора то зашибись. Только скребут когтями по сердцу все эти размышления.       Она взглядом рассеянно бродит по узорам на мягком пледе, пальцами ворс теребит. Взгляд упорно не поднимает, хотя чувствует, что Глеб всё ещё смотрит. - Потом в какой-то момент стало понятно, что пиздец близко и пора пересмотреть маршрут. И я просто сделала так, чтобы не оставалось времени себя грызть - работа, универ, потом уже какие-то тусовки появились, какая-то компания. Но это не панацея. - Она чувствует, как руку чужая ладонь накрывает. Как тепло от неё по всему телу распространяется. Ком в горле глотает, чтобы продолжить, потому что надо уже всё-таки хоть кому-нибудь это озвучить:       - Пока скрываешься от прошлого, оно всё равно там внутри где-то. И от любого малейшего триггера: события, слова или человека, - всё нахер катится, крышу срывает окончательно. - Ну ты сам видел, чем это в прошлый раз кончилось.       Высказавшись, затихает. Пальцами глебову руку сжимает. Смаргивает норовящие выступить наружу слезы. Вспоминать тот день решительно не хочется. Пускаться в обсуждения и анализ - тем более. Слишком рано. Сердце и так уже кровью захлебнулось наверное. Точно так же, как она сама - словами.       - Так что моё единственное достижение в данной ситуации - то, что я всё ещё не сторчалась или в окно не вышла. Но и жить с этим я так до сих пор и не научилась.       Спрятаться хочется. Лицом в подушку уткнуться или одеяло по самую макушку натянуть. Всё сейчас как-то чересчур. Чересчур честно. Чересчур больно. Но скрываться негде. Вот она - вся как на ладони. Снова себя наизнанку вывернула.       - В каком-то смысле, не сторчаться и не суициднуться - это тоже можно назвать “справляешься”, - задумчиво изрекает Глеб, и они в унисон горько усмехаются.       - Тогда мы с тобой, в принципе, оба справляемся…       Пауза повисает в воздухе совсем ненадолго. Чтобы быть нарушенной внезапным вопросом:       - Зачем ты делаешь всё это? Помогаешь мне, - голос хриплый почти над самым ухом. От него мурашки по загривку и сердце заходится от интонаций. Кира отстраняется слегка, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза. Закономерный вопрос, как ни крути. Она знала, что это лишь дело времени - когда он спросит.       - Потому что тебе это было нужно, - плечами пожимает, выдавая давно заготовленный в мысленном диалоге ответ. У Глеба на лбу хмурая складочка залегает. Он смотрит пристально - Кире в этот момент хочется знать, насколько это соответствовало его ожиданиям, но по лицу такое не прочитаешь, а спрашивать напрямую - неловко и страшно отчего-то.       - А тебе? - И снова ставит в тупик. Снова смотрит этим своим блядски-пронзительным взглядом.       На этот вопрос она даже сама себе ещё не осмелилась ответить. Потому что неправильно ведь. Всё это. Потому что сама собралась всё это закончить - буквально вот-вот.       Только вот глаза эти. Руки, крепко сжимающие её ладони. Предательски трепещущее сердце.       На вопрос она всё-таки не отвечает.