IX

Когда они уже выходили из Штаба около часа ночи, Эд придержал Рассела за локоть и, когда тот замедлил шаг и они отстали от своих младших братьев, тихо строго спросил: – Почему ты не сказал ему то, что думал? И не обнял? Ты ведь хотел. Я видел. Рассел плотно сжал губы. Они шли по выбеленной холодным светом фонаря мостовой. За пределами концентрических световых кругов начиналась глубокая тьма. – Я постеснялся, – тихо признался он наконец. – Кого? И чего? – Эд раздражённо цокнул языком. – В конце концов, он ведь твой младший брат! – Я знаю. Но всё-таки… – Эй, что вы там застряли? – окликнул их двоих Ал, обернувшись. – Что-то не так? – обеспокоенно крикнул Флетчер. – Порядок, идём! – хором отозвались старшие. Но перед тем как броситься вперёд, Эд успел взглянуть в глаза другу и коротко бросить: – А если завтра уже не будет? Рассел болезненно стиснул зубы, но Эдвард этого уже не заметил – потому что стоял рядом с Альфонсом и с обожанием глядел на своего немного озадаченного младшего брата снизу вверх.

***

Ал, впрочем, заметив, что старшие отстали, тоже не смог промолчать. – Флетчер, – негромко позвал он друга. Брусчатка сменилась асфальтом, и их шаги стали приглушённее – значит, повышать голос не было смысла. – Да? – тот вопросительно поднял глаза на Ала. – Скажи – почему ты не обнял Рассела? Пауза. – Я испугался, – Флетчер, кажется, настолько устал от собственной сегодняшней истерики, что сказал это совсем буднично, как будто речь шла о покупке хлеба в соседней пекарне. – Чего? – Что он меня оттолкнёт. – Ты дурак? – Ал, если бы он был не против меня обнять, он бы обнял. А нет – значит, ему это не нужно. Альфонс тяжело вздохнул. – Это не так работает… – Давай сегодня без лекций, пожалуйста. Я очень устал. – Ладно, – Ал остановился у фонаря и прежде, чем окликнуть старших, наклонился и прошептал на ухо своему лучшему другу: – Иногда второго шанса может не быть. Всего через несколько мгновений Эдвард буквально налетел на Альфонса – так, что тот с трудом устоял на ногах, едва успев удержать брата за талию. Теперь младший Элрик, ласково улыбаясь, с вопросом в глазах смотрел сверху вниз на своего старшего. По этой причине Альфонс не заметил, как крупно вздрогнул Флетчер. А Рассел, как-то несмело подойдя к ним вслед за Эдом, отвёл глаза.

***

– Спокойной ночи, Флетчер. – Спокойной ночи, братик. Рассел щёлкнул выключателем, и комната погрузилась во тьму. Он нырнул под своё одеяло и замер, прислушиваясь к шорохам. Похоже, Флетчер тоже устраивался поудобнее. В конце концов установилась полная тишина – не считая завываний тёплого апрельского ветра за окном да тиканья часов на кухне – и оба брата, лёжа на спине, одновременно уставились в мрачную пустоту, ограниченную потолком. Жалел ли Рассел о том, что не сказал Флетчеру того, что тот действительно заслуживал? Куда больше, чем мог представить Эд. Винил ли себя Флетчер за то, что так и не обнял брата? Намного жёстче, чем его обвинял в этом Ал. Что-то мешало. Как будто между ними возникла стена. «Только ли возникла?» – с горечью зажмурился Рассел. У них ведь всегда были такие полушутливые сдержанные отношения. Так почему, почему тогда сегодня ему так стыдно и больно?.. Может, всё дело в Элриках?.. Эд и Ал вели себя друг с другом совершенно иначе, и первое время это было для Рассела настоящим шоком – хотя он тактично и не говорил об этом своему лучшему другу. А потом привык. А потом вдруг поймал себя на мысли… что по-белому им завидует. Почему он не может просто обнять Флетчера, когда Эд Ала без всякого стеснения регулярно целует в щёку (перебор, по мнению Рассела, но это же Элрики)? Почему он не может сказать Флетчеру, что он – Флетчер то есть, – умница и что Рассел им страшно гордится, когда тот же Эд не стесняется Алу говорить иногда совершенно абсурдные с точки зрения логики комплименты в духе: «Ал, ты похож на пельмень с начинкой из мозгов! – ??? – Ты красивый, мясной и умный! – … – Что не так? – Эд, иногда ты начинаешь меня пугать…» Рассел беззвучно фыркнул и снова поморщился. Иногда… а иногда он начинает сомневаться, кто из них с Эдом более чокнутый – собственно Эд, который обожает Альфонса и не боится об этом ему – младшему брату – говорить… или Рассел – который, вообще-то, своего младшенького – Флетчера – тоже обожает, но произнести хотя бы слово искренней, от всего сердца похвалы в присутствии брата просто не может. Это же просто глупо – почему он о достоинствах Флетчера хоть часами может распинаться перед кем угодно, кроме самого брата? А обнять? Ала или даже Эда, с которым они вечно цапаются по поводу и без, обнимать не в пример проще – почему? Хорошо, когда Элрики просто накидываются с воплем «капуста»: тогда со смехом можно ответить на коллективные объятия и заодно незаметно потрепать Флетчера по светлым вихрам. Но почему же он не может это сделать один на один с братом? Что за блок такой идиотский? Рассел долго мучился этими мыслями, но так ни к чему не пришёл. Уже тонкой золотисто-сиреневой полоской забрезжил на востоке рассвет, когда он сел на кровати и взглянул на соседнюю с его собственной кровать младшего. Флетчер сопел, отвернувшись к стенке и подобрав под себя ноги, и беспрестанно тревожно кутался в одеяло. Старший Трингам покачал головой. Он отлично знал, что младший так ведёт себя тогда, когда ему снится что-то неприятное. Наверное, вчерашнее очень его задело. Ну конечно задело, он же просто расплакался прямо при нём, при друзьях, при Мустанге… Расселу остро захотелось дать себе подзатыльник. Жаль не сработает. Был один способ помочь брату справиться с кошмарами – подойти и положить ладонь ему на макушку. В детстве это всегда срабатывало. Но это было в детстве, давно, когда они были ещё маленькими и наивными. Стеснение. Боязнь показаться глупым и наивным. Отец учил быть твёрдым и не позволять всяким глупостям отвлекать себя от дела. Отец учил… можно подумать, он долго мог учить. Расселу только-только исполнилось семь, когда он ушёл. Может, он понял тогда отца слишком буквально?.. а может… Рассел метался от одной мысли к другой, то порывался встать, то уговаривал себя успокоиться и поспать хоть полчаса. Но время шло, солнце неумолимо вставало и сквозь шторы заливало комнату тёплым уютным полумраком… наконец, всё закончилось тем, что Флетчер тоже проснулся. – Братик?.. ты тоже уже встал?.. доброе утро… – младший сел на кровати, сонно потирая глаза, и как-то необыкновенно тепло улыбнулся старшему. У того даже что-то заныло под рёбрами. Хотя, может, это от недосыпа?.. Флетчер, впрочем, почти тут же помотал головой из стороны в сторону и обеспокоенно уставился Расселу в лицо сканирующим взглядом. Тот тихо хмыкнул. Вот вам и врачебная профессиональная деформация. – Ты что… ты и не спал что ли? Рассел неопределённо пожал плечами и поднялся на ноги. – Доброе утро, Флетчер. Да нет, вроде спал… сам не особо понял, – предотвращая вопросы, он погрозил пальцем брату. – Нет, я в порядке. Да, точно. Всё хорошо. Вставай давай, умывайся и пойдём завтракать – сегодня у нас очень много дел, – и он торопливо, даже поспешно вышел из спальни. А если бы задержался здесь чуть подольше, то увидел бы, что взгляд у Флетчера стал потерянный и несчастный. Конечно же он понял, что брат не спал совсем. И даже понятно, почему. Но как помочь?.. Младший Трингам ночью тоже долго ворочался. Слова Ала не давали ему покоя. Не только последние, а вообще. Несмотря на все принесённые извинения и на то, что Рассел его простил (и даже за что-то сам попросил прощения), Флетчеру было мучительно стыдно. За то, что сорвался. За то, что наговорил глупостей. За то, что был таким эгоистом. Ну правда, как можно так цинично заявить единственному своему родственнику «подумаешь, лишился бы руки или впал в кому»? Ал прав – это же настоящий кошмар. Пока они лежали эти три дня в больнице, он сам не мог заставить себя отойти от брата, хотя у того-то были «всего лишь сотрясение мозга и интоксикация». Всего лишь? Ничерта это не всего лишь, когда такое происходит с тем, кого ты любишь. Принесённых извинений было явно недостаточно. А ещё… ещё стыдно было за то, что он действительно боялся обнять Рассела. Всегда боялся. Почему так? Наверное, потому, что Рассел с детства учил его быть сдержанным. Флетчер старался. Слушался. Брат не может быть не прав. Он самый умный. Он не ошибается. Нет, ошибается, конечно, он ведь тоже человек, но ему точно виднее. Но что-то внутри младшего периодически восставало против. И, когда они вновь встретились с Эдом и Алом, он, наконец, понял, что именно. Почему-то Альфонс – теперь уже его лучший друг – не избегал прикосновений. Скорее наоборот. Поэтому, когда младший Элрик впервые, звонко смеясь, на эмоциях сгрёб Флетчера в охапку, тот даже растерялся и завис – но тут же со всей силы стиснул Ала под рёбрами в ответ. «Ой-ой, сломаешь, Флетчер!» – и тот моментально покорно разжал руки… в отличие от Ала. «Да я не в смысле мне не нравится, а в смысле сам чинить меня будешь, раз ты медик!» Это было большим откровением для младшего Трингама – что так вообще можно. Что это нормально. Вообще Альфонс и Эдвард были, вопреки ожиданиям, «хорошей», даже просто отличной компанией. Флетчер буквально чувствовал, как они с братом, всегда молчаливые, ершистые (особенно Рассел), зажатые и одновременно диковатые (в смысле общения с людьми), расслабляются и начинают потихоньку «оттаивать». А как иначе, когда Элрики без спроса, с места в карьер, совершенно просто и естественно приняли их даже не просто как друзей, нет, как семью?.. Для непривычных к такой заботе и такому вниманию Трингамов это было настоящим чудом. А потом… то, как Эд и Ал относились друг к другу, тоже многое заставило переосмыслить. Флетчеру, правда, казалось немного подозрительным их поведение по отношению друг к другу – какое-то… шутливо-влюблённое что ли? Но они же братья… Впрочем, он отмахивался от этой странности и с восхищением и завистью разом смеялся, когда Ал без объявления войны подхватывал брыкающегося Эда на руки (вот странно – у самого Эда в такие моменты на лице расцветала такая счастливая улыбка, что было ясно – брыкается он только для проформы), просто так обнимал Эдварда, возмущённо доказывающего что-то Расселу, со спины (смотреть выше, называется – Эд моментально успокаивался и буквально светился улыбкой) или пафосно называл своего старшего – в шутку, но всё же – «философский камень души моей», «mon croissant tres doux» или даже «мой гениальный frater». И это в то время, как Флетчер просто не мог заставить себя даже простыми словами сказать Расселу, насколько старший ему дорог, важен и близок. А так хотелось иногда… Между ними всегда была стена. Или не стена, но какая-то преграда. Что-то не пускало. Между тем Флетчер просто обожал традицию коллективных объятий, которую так же спонтанно и естественно, как и всё, что они делали, ввели Элрики – обожал в том числе потому, что во время таких коллективных объятий можно было как-то незаметно ткнуться носом в плечо старшему или ощутить его ладонь на своей макушке. Этот жест для младшего Трингама был чертовски важен, но в последнее время Рассел использовал его очень редко. Жаль – но, наверное, правильно. Ведь они уже взрослые. И всё-таки… Нет, не то, чтобы они с братом совсем уж шарахались друг друга. Вон хотя бы когда они узнали диагноз бабули Пинако – разве не Рассел первый же подошёл и молча обнял расплакавшегося Флетчера?.. Или в этой лаборатории – Рассел так крепко сжал его ладонь, что даже стало немножко больно… и хорошо. Больше хорошо, чем больно. Или, если говорить о комплиментах, – разве не Рассел регулярно как само собой разумеющееся говорил о «гениальной голове» Флетчера и полной справедливости того, что младший в свои семнадцать (!) уже стал главврачом Штаба и всего Централа?.. Но это всегда было как будто вскользь, невзначай. Младший Трингам, правда, всегда одёргивал себя. Что значит вскользь? Какое ещё невзначай? Мало ему что ли? Старший и так заботится о нём больше, чем о себе самом… Он не говорил и не собирался говорить Расселу, что там, в лаборатории, лёжа на операционном столе и не имея возможности даже шевельнуться, он прекрасно слышал всё, что происходило вокруг. И была бы возможность – расплакался бы. Конечно же он знал, как брат его любит. Конечно. Рассел загремел на кухне тарелками. Флетчер тряхнул головой и поспешно вылез из-под одеяла. Пора прекращать эти нравственные терзания. «Но всё же, и всё же» – фу, самому тошно. Он нарочито громко прошлёпал босыми ногами в ванную. За что моментально удостоился сердитого окрика: «А ну обул немедленно тапки, балбес малолетний, простынешь!» Флетчер улыбнулся и крикнул в ответ: «Хорошо, не ругайся, обую!», прежде чем склониться над раковиной. Да ну его всё к Уробороссу. Что, разве обязательно быть как Элрики, чтобы знать, что твой брат самый лучший? Может, у них с Расселом всё и иначе – но это ведь не значит, что плохо.

***

– Думаешь, это нормально? – Эд, поёжившись, необыкновенно робко для себя прижался к брату. Ал притянул старшего за локоть и, фактически уложив на себя, крепко обнял его и коснулся губами виска. И только после этого неопределённо пожал плечами. – Не знаю, солнце. Не знаю. Разве мы можем лезть?.. – Нет, но ведь они нам не чужие… они же оба места себе не находят. И почему? Из-за какого-то дурацкого смущения! Они понимали друг друга с полуслова, даже больше – без слов, поэтому разговор этот начался и вдруг, и словно они уже сто раз это обсуждали. Альфонс вздохнул, выводя пальцами на спине Эдварда узоры. – Но ведь это нормальное состояние… – Ничуть не нормальное! – Эд возмущённо вскинул голову, в приглушённом свете ночника сверкнув на младшего глазами. – Чего стесняться? Они же братья!.. – Вот именно, что они братья. Ты сам, Эд, скажи – тоже полтора года назад так думал? «Чего стесняться, мы же братья»? Но так и не обнял меня… и не позволил мне обнять тебя. Старший Элрик моментально притих и смущённо опустил глаза. Подумал. Снова взглянул младшему в глаза и тихо признался: – Нет, Ал. Не думал. Но… ведь у меня была совершенно другая ситуация. – Угу. Как и у меня, – Альфонс грустно улыбнулся, заправляя прядь чёлки за ухо брату. – Но только подумай, что бы было, будь я хоть раз порешительнее… Эд сглотнул, наклоняясь ближе к его лицу. – Что бы было? – шёпотом повторил он. – Я отлично знаю, что бы было. Я бы не смог тебя отпустить. – А я бы и не пытался от тебя сбежать, – возразил Ал, опустив ладонь брату на поясницу. В ясных больших глазах младшего ровным светом горела любовь, которой Эд никогда не умел сопротивляться. В комнате повисла довольно продолжительная тишина, прерываемая едва слышными звуками поцелуев. – Я не думаю, что это случай наших товарищей, – с еле заметным смешком заметил Эдвард, когда ему, наконец, удалось оторваться от головокружительно мягких губ младшего. – Безусловно, к счастью, – Альфонс мягко провёл пальцами по щеке старшего. – Но понимаешь… порой для того, чтобы спасти человека, достаточно его просто обнять. – Ты что, ванильных цитат из бульварных романов начитался? – Может быть, но ты отлично знаешь, что это правда. Пауза. – Да, знаю, – Эд сполз чуть-чуть ниже и опустил голову, прижавшись щекой к ключицам брата. – Но… да я ведь начал с того, что неправильно шарахаться друг от друга, Ал, ты меня сбил! – Тебе не понравилось? – Понравилось! – Тогда чего ты бухтишь? – Я не бухтю! То есть не бухчу! То есть Альфонс! – Я тебя тоже просто обожаю, моя радость, – хихикнул тот, вновь обвивая руками талию Эдварда. – Подхалим, – ворчливо подытожил Эд, прикрывая глаза и не делая никаких попыток высвободиться. – Сам такого выбрал. – Я не выбирал, ты сам родился! – С каких пор рождение младшего брата автоматически подразумевает инцест? – Да не младшего брата вообще, а именно тебя! – Ну давай-давай, оправдывайся дальше! – Я? Оправдываться? Ну я тебе сейчас такое оправдание устрою!.. – Что ты… ЭД, ПРЕКРАТИ, ЩЕКОТНО! Когда Эдвард, наконец, выпустил руки младшего и, довольный, свернулся клубочком у него под боком, Альфонс, раскрасневшийся от смеха (и не только), пробурчал: – Зараза ты, братик. – Я знаю, – Эд хмыкнул. – Но ты меня такого и любишь. Я ведь прав? – Прав, конечно… но, может, вернёмся к нашим баранам? – К Расселу и Флетчеру что ли? – Угу… как-то это иронично с баранами вышло… – Учитывая их упёртость, ты попал в точку. – Ой, Эд, чья бы корова мычала! – Му-у… Они дружно прыснули со смеху. – А всё же, – Эдвард посерьёзнел. – Ты не считаешь, что мы должны что-то сделать? – Я не знаю, – Альфонс с задумчивым видом перевернулся на бок и закинул ногу на бедро брату. Эд на это лишь тихонько хмыкнул и положил ладонь на колено младшего. – Мне ведь это тоже не очень по душе. Но мне бы очень и очень не понравилось, если бы кто-то взялся мне советовать, как мне себя вести с тобой. – А я бы такому советчику просто в нос дал, да и дело с концом, – пожал плечами Эд. – Да-да, философский камень души моей, я знаю о твоём пристрастии к радикально-силовым методам… – А ещё умнее ты загнуть не мог? Выключи свой деловой язык, ты не на переговорах с ксингцами, а в кровати со мной! – Можно подумать, это что-то сильно меняет… – Альфонс! – Да шучу я, шучу, – Ал обезоруживающе коротко рассмеялся и чмокнул нахохлившегося было Эда в нос. – Так вот – Флетчер пока очень вежливо, но всё же попросил меня не лезть. – А Рассел меня ни о чём не просил, но, думаю, скажи я ему что, тоже просто врезал бы мне и всё. – Да кто б сомневался… Но я к чему – может, пока оставим их в покое? Они же взрослые самостоятельные люди… К тому же, я не знаю, может, у них свои способы проявления симпатии… – Какие это, например? Подарить букет из колб? Назвать новое соединение в твою честь? Представить тебя скелету Гоше в медкабинете и разным алоям в лаборатории? – Алоэ, Эд, хватит коверкать слова… – Да какая разница? Их всё равно много, и я никак не могу запомнить их имена из-за чересчур богатой фантазии Флетчера! Он бы ещё фикус Альбертом Иннокентьевичем обозвал! – Ну действительно, – Альфонс фыркнул, прикрыв глаза. Теперь уже Эдвард гладил его по отрастающим тёмно-золотым волосам. – Так что ты думаешь? – По поводу алоэ и фикуса Альберта Иннокентьевича? – По поводу наших с тобой друзей, братик. – А, – Эдвард нахмурился. Но долго хмуриться, глядя на своё любимое сонное чудо по имени Ал он не мог, поэтому, дёрнув уголком губ, сгрёб брата в охапку и уже ему в лоб прошептал: – Ну что ж… хорошо. Тебе тут виднее, мой жирафик. – Твои комплименты от раза к разу становятся всё причудливее и причудливее, – Альфонс, не открывая глаз, с мечтательной улыбкой подставлял щёки под бережные поцелуи Эда. – Я стараюсь. Но Ал… – Да, Эд? – Если они всё-таки… будут сторониться друг друга и мучиться от этого – может, тогда мы… – Если мы поймём, что им самим от этого плохо, поговорим с ними обоими сразу. Но почему-то мне кажется, что до этого не дойдёт. – Почему это? – Потому что… – Ал замолчал на секунду, когда Эд поцеловал его в уголок губ. – Потому что они тоже друг друга любят и знают об этом. Да, по-другому любят, но… ты ведь понимаешь, – он необыкновенно серьёзно и вместе с тем тепло смотрел в лицо старшему. Эдвард замер, позволяя себе налюбоваться глубоким мерцающим взглядом. Что там ему в голову про виски и коньяк приходило? Глаза Альфонса давно уже пьянят его быстрее и сильнее любого самого крепкого алкоголя. Впрочем, глаза Эдварда имели на Альфонса точно такое же влияние, поэтому играть в гляделки для них было одной из форм баловства и проявления любви. – Прекрасно понимаю, – Эд, чуть улыбнувшись, провёл тыльной стороной ладони по шее брата и взял его за подбородок. – Потому что не любить младших братьев хоть в каком-то виде – это настоящее преступление. – Как и старших, – с улыбкой выдохнул Ал уже в горячие губы старшего, чувствуя, как стальные пальцы Эдварда постепенно спускаются всё ниже и замирают на его тазовых косточках. Их кот Хеймерик, всегда удивительно тонко чувствовавший настроение хозяев (едва ли не тоньше их самих), пришёл к ним уже далеко за полночь, если не сказать под утро. Пришёл, неслышно вспрыгнул на кровать, бесшумно потоптался мягкими лапами по пояснице Альфонса (младший Элрик вообще часто спал на животе, особенно когда старший укладывал его на себя и укутывал в одеяло – максимальные тепло и уют), свернулся, наконец, клубочком, зевнул и – задремал. Эдвард сквозь сон почувствовал, что стало немножко тяжелее, почти на автомате поднял руку и, интуитивно найдя Хейма, погладил его между ушками. Тот тихонько замурчал, и оба Элрика, не открывая глаз, заулыбались. Им было хорошо вместе, как никогда. У других, конечно, всё иначе, но ни Эдвард, ни Альфонс ни на что не променяли бы это тихое счастье.