Часть 1

–Я прошу у тебя выковать доспехи для моего сына! — в глазах Фетиды торжественная решительность. Она даже не допускает мысли о том, что Гефест не согласится. В уме своём она уже всё нарисовала и всё увидела. –А почему его нет с тобой? — Гефест мрачен. Его руки закалены тяжёлым трудом, сам он хромает, а в движениях диковат. Так посмотришь и не скажешь, что перед тобой один из почётных богов — кузнец кузнецом! Но Фетида прекрасно знает, что это не так. Нигде нельзя так больше обмануться внешностью как на Олимпе, и, хоть старше Фетида Гефеста, хоть имеет над ним власть, всё-таки держится с почтением и не приказывает, а просит. –Мой сын занят. Он упражняется, — Фетида поджимает тонкие губы со всей суровостью. — У него нет времени, чтобы ходить по кузням! –Но мне нужно знать его рост, его вес…– Гефест не смягчается. Он знает, что на душе у Фетиды, видит, что она хочет от своего сына лишь одного пути — пути героя, воина, славы. Едва он родился, она уже избрала ему такой путь, и окунула младенцем в чёрную воду Стикса, лишь бы выжечь у него всё, что есть в нём от смертного. Фетида молча достаёт свиток, кладёт на стол перед Гефестом. Она предусмотрительна. Гефест кивает, но не удерживается всё-таки от вопроса: –Но, Фетида, если я не ошибаюсь, Ахиллес ещё очень молод для того, чтобы идти в бой? Хотя натура Гефеста не позволяет ему обычно лезть в чужие дела, он всё-таки не удерживается от вопроса, потому что знает — нет ничего страшнее начертанного. Особенно, если о тебе решают близкие. –В походах обретёт он мужество своё! — в глазах Фетиды опасный блеск. Всё-таки общество смертных, данное ей в проклятие за отказ Зевсом, влияет на неё не самым лучшим образом. Оторванная от привычного мира, лишённая своих привилегий, она норовит воплотить их через своего сына Ахиллеса. –А ещё научится пьянствовать и вдоволь насмотрится на обращение с пленными! — замечает Гефест. — Война не место для юности. Ещё не договорив, Гефест понимает, что его слова не достигают разума Фетиды. С таким же успехом он мог бы вести беседу с тарелкой или киркой. –Он герой по происхождению своему и судьбе своей! — Фетида торжествует заранее. Она уже видит триумфы Ахиллеса, слышит овации и восхваления ему. Кто её переубедит? Этот хромой кузнец?! Гефест отмахивается — она мать, пусть сама разбирается. –Приходи через три дня, — велит он сухо, и Фетида спешно оставляет его — ей пора к сыну. *** –Как он сегодня, Хирон? — Фетиду это интересует больше всего. Она застаёт своего юного сына в разгар тренировки с наставником — кентавром Хироном — воином в отставке, но воином славным. Именно ему Фетида поручает день ото дня воспитание Ахиллеса. Хирон не подводит — учит будущего героя языкам, врачеванию, кое-какому размышлению, а больше всего — военному искусству. Ахиллес умеет метать копьё, стрелять из лука, обращаться с щитом и мечом, биться в ближнем бою на кинжалах… Но Фетида справляется каждый день о его успехах. Сетует и досадует, если Ахиллес показал себя не лучше, чем вчера. Принимает как должное, если сегодня Ахиллес победил себя вчерашнего — к чему хвалить? Это закономерно. Он герой. Он лучший из лучших и любой успех ему должен быть обыденностью. Ахиллес и Хирон, заслышав её шаги, прекращают тренировочный бой. Кентавр стоит гордо, ожидая её приближение, Ахиллес привычно слегка склоняет голову в знак приветствия, но на сердце у него тревога — сегодня Хирон нанёс ему поражение. И вроде бы бился Ахиллес как всегда с яростью и скоростью, а… Чего-то не хватило. Чего? –Госпожа, — Хирон начинает ежедневный доклад, — сегодня мы обсуждали природу добродетели и милосердства, затем вели разговор о стихосложении и толковании… –Что с военным делом? — перебивает Фетида. Ей плевать на рифмы и добродетели. Её Ахиллес — воин! Не какой-то поэт или философ. Он — герой. Хирон хмурится, но покоряется: –Ярость Ахиллеса в бою поразительна. Он упорен и твёрд. Фетида кивает. Ахилесс уже, было, выдыхает с облегчением — не сказал Хирон про поражение, но нет, кентавр всё-таки добавляет: –Но ему не достаёт сдержанности. Страсть ослепляет его. А бой — это расчёт. Хирон хочет донести очень простую мысль: «Ахиллес должен биться с большим разумом и с меньшим сердцем», но Фетида слышит: «всё плохо». Она бледнеет, бросает на потупившегося Ахиллеса взгляд, полный бешенства, но не затевает разбора при Хироне, кивает коротко и сдержанно и уходит прочь такой походкой, от которой Ахилессу нехорошо. Он знает, что будет, когда Хирон уйдёт. Сначала будет крик о том, что Ахиллес не упражняется, что, конечно, совсем не правда. Ахиллес уже заразился мечтами матери и грезит сам о будущей славе, и упражняется до прихода Хирона каждый день. Потом будут слёзы о том, что Ахиллес разбивает бедное сердце своей матери, которая всё ради его будущего оставила, и даже от мужа ушла, дабы тот не смел дурно на сына влиять. Затем последует причитание о том, что Ахиллес хочет своими выходками свести её в забытьё и совсем лишить сил, и не помогут здесь не восклицания, ни мольбы Ахиллеса, ни попытки к оправданию… Закончится всё это суровым приказом заниматься усерднее и наказанием: никаких прогулок. И если к занятиям Ахиллес привык — одним больше, одним меньше, то прогулок действительно жаль. Они доступны ему всего раз в неделю, на пару часов, но священны для Ахиллеса! Никакого занятия, никакого Хирона, никаких мечтаний матери, лишь Ахиллес на прогулке с верным и единственным другом своим Патроклом, единственным, как кажется Ахиллесу, кто ценит его не за умение владеть мечом. Ахиллес не получал таких прогулок уже три недели, и рассчитывал, что в эту получит долгожданную награду за труды, но по удаляющейся спине матери он понимает, что прогулка снова отложена. –Не печалься, — Хирон по-своему толкует печаль юноши, — не ко всем приходит мудрость боя с рождения. Ты научишься всему. Ахиллес кивает, чтобы Хирон — добрый, в общем-то к нему, и не со зла поступивший так с ним, успокоился. –К бою! — призывает Ахиллес, снова берясь за тренировочный меч. После занятия его ждёт тяжёлая беседа с матерью, так пусть это занятие ещё немного продолжится, ради всего светлого, что есть в мире. *** –А если я не хочу быть героем? — спрашивает Ахиллес, заранее прощаясь с новой лирой, которую мать, без всякий сомнений, после такого вопроса вышвырнет в окно. Фетида бледнеет от бешенства: –Это как? Ты не хочешь быть воителем? Ты хочешь сказать, что все мои мучения — зря? Все мои старания, все мои труды?.. Сегодня Ахиллес уходит в первый свой поход. Он не знает — вернётся ли, и захочет ли возвращаться. Утешает лишь его присутствие Патрокла — он тоже уходит, и будет, без всяких сомнений, рядом. И это даёт Ахиллесу храбрость, чтобы задать единственный вопрос, который так долго жил в его сердце. Фетида кричит и плачет. Она молит Зевса поразить её молнией тотчас, если она так ошиблась в своём же сыне, и пустить её душу в Тартар, чтобы и после смерти не встретиться с тем, кто предал все её старания. Ахиллес ничего не чувствует. Он смотрит на её лицо, полное бешенства, горя и отчаяния и вспоминает, что в последнюю встречу с отцом спросил его о том же. –Ты можешь не быть героем, — согласился тогда его отец, — но это твоя мать начертала на твоём челе. Кем ты будешь? Поэтом? Кузнецом? Ахиллес не знает. Он читает о древних царях, что воевали и получали лавровые венки славы на голову. Ему хочется того же. Наверное… Иногда он думает о том, что это не совсем его мечта. Но удостовериться в этом он не может — проходит минута-другая и Ахиллес спохватывается: разве он сам не грезит о военной славе, о золотых доспехах, о рёвах золочённых труб, когда его конь будет появляться в рядах солдат? Грезит. Ахиллес много читал об этом с детства, представлял. Но иногда ему кажется, что он мог бы быть и кем-нибудь другим. –Ты обретёшь счастье в битве, — твердит мать. –Твой путь начертан, — вторит отец, который говорил что-то о том, что Ахиллес имеет свободу выбирать. –К бою, юноша! — призывает Хирон. –Пойдём к озеру? — тихо спрашивает Патрокл и Ахиллес как будто бы просыпается, но ненадолго. Расступаются в его сознании золотые доспехи, умолкают золочённые трубы, и Ахиллес, который ещё мгновение назад был могучим героем, ощущает себя мелким и слабым у блестящего светлого озера. Но озеро заканчивается, мутнеет его зеркальная гладь и перед Ахиллесом лицо его матери. И в сердце неожиданный укол совести, и вина разливается по жилам. –Мама! — Ахиллес бросается к ней, обнимает крепко-крепко, вкладывая в это объятие больше, чем может сказать, — я стану героем. Ты будешь гордиться мной! Фетида смолкает. На её лице больше нет слёз. Но, кажется, только Патрокл замечает, что успокоилась она слишком быстро, и даже плечи её не дрогнули от затихающих рыданий. –Возвращайся со славой! — Фетида целует сына в лоб с особенной торжественностью. Сегодня начинается новый мир для неё, ведь её сын ступает на путь воина. *** Слава любит Ахиллеса, а Ахиллес любит славу. Боги отзываются ему, и даже солнце щадит. Из первого же боя Ахиллес выходит победителем, дальше — больше: меч в его руках словно молнии Зевса — не знает промаха; и растёт, гремит его имя в своей значительности. Ахиллеса ценят, об Ахиллесе говорят с почтением. Ему наливают лучших вин и отдают лучшие куски мяса. Ему всегда есть место у костра, его приветствуют солдаты, даже те, у кого есть и своя слава в битвах, ибо за Ахиллесом молодость. Он неуязвим и в каждом бою рвётся доказать это. Но только Патрокл знает, что в свободную, в такую редкую свободную минутку, Ахиллес пишет матери письма. Пишет с ошибками — Хирон не обучил его всей грамоте, о своих успехах, и получает от неё неизменное: «Взращивай славу свою». Он принимает её волю. Новый бой, кипит кровь, рвутся жизни — мелкие, смешные, жалкие — так кажется Ахиллесу. И Ахиллес обагряет своё имя новой кровью, и новая слава оплетает змеёй имя её. –Взращивай славу свою… — читает Ахиллес из нового письма матери. –Ахиллес, веди солдат в бой! — призывают полководцы, отдающие дань уважения этому молодому герою, уже обошедшему половину войск в храбрости и победе. –Вся слава мира лишь тень, — напоминает Патрокл без нажима, но этого хватает, чтобы Ахиллес вспылил: –Тебе откуда знать о настоящей славе?! Патрокл не обижается: какой смысл обижаться на любимца богов? Патрокл остаётся ему другом, но с этой поры всё отчётливее видит прежде бледную черту в поступках Ахиллеса: заносчивую гордыню. Ахиллес спорит с полководцами, Ахиллес нарушает дисциплину, заставляя себя ждать перед новым переходом, Ахиллес, наконец, ссорится со своим царём. –Агамемнон посмел отнять моё! — Ахиллес бесится, не желая примиряться с господином, над которым. По собственному мнению, возвысился. –Она теперь всего лишь рабыня, а он — царь! — Патрокл пытается воззвать к Ахиллесу. Но Ахиллес не идёт на уступки. Он в гневе даже не замечает отнятую у своего господина пленницу, которую стал уже считать своей. Патрокл делает быстрый успокаивающий знак девушке, мол, всё в порядке — он не всегда такой. Хотя пленница и названа Патроклом рабыней, она остаётся женщиной и он невольно чувствует ответственность за её испуг. –Ноги моей в его войске не будет! — решает Ахиллес, и в эту минуту его лицо действительно становится жутким и безумным. Пленница испуганно вскрикивает, и даже Патрокл, который видел уже так много, с трудом удерживается от желания отшатнуться, а ещё лучше — выбежать из шатра Ахиллеса. — Завтра же! –А солдаты? — Патрокл побеждает свой страх. Но вспоминает, что Ахиллес это не только герой, но и его друг. — Они ждут, что ты завтра поведёшь их в бой. Неужели ты нарушишь их ожидания? Ахиллес приходит в себя, неожиданно смирно кивает: –Ты прав, Патрокл. Но я не могу больше… Агамемнон оскорбил меня, и всё же… Ахиллес в ловушке. Он не может найти выхода между честью солдата и честью героя. Прикрыв глаза, он пытается услышать голос матери: что бы она сказала? Голос молчит. –Я могу повести их, — Патрокл вырывает Ахиллеса из тишины. — Все знают, что я твой друг. Они поверят мне. Знают, что я не стану действовать от своего имени. Ахиллес открывает глаза, обдумывает и колеблется недолго, наконец отзывается: –Надень мои доспехи. Пусть солдаты думают, что я пришёл к ним вопреки всему. *** Патрокла больше нет. Навсегда нет. Доспехи сброшены — они больше не имеют значения. Ничего больше не имеет значения. На лицо Ахиллеса страшно взглянуть. Безумие наполняет его, горе ощущается даже на расстоянии. –Кто…кто это сделал? — Ахиллес хрипит. Голос предаёт его. –Царевич Трои… Гектор, — Агамемнон скорбит. Лицом, во всяком случае. Он явился с робостью и печальной весть к своему мятежному герою. Но в душе его триумф — теперьТроянская война решена, Ахиллес не только Гектора порвёт в клочья, но и всю Трою! Агамемнону уже плевать на предлгог этой войны — бежавшую Елену — жену его брата царя Менелая, и на самого Менелая уже тоже плевать. Победа над Троей — вопрос чести и славы, в этом они с Ахиллесом схожи. Ахиллес разворачивается, отшвыривает попавшихся под руку солдат, идёт быстро и решительно. –Остановить его, господин? — один из придворных Агамемнона спрашивает ради приличия, сам знает ответ, нодолжен же он проявить заботу о любимце богов! –Ни в коем случае, Одиссей, ни в коем случае! — Агамемнон не сдерживает улыбки. С кем спор начал, щенок? Дабудь ты хоть трижды любимцем богов, пока твоё сердце так легко поддаётся страсти и гневу — не быть тебе в лучах вечной славы! «Тебя забудут, Ахиллес…» — думает Агамемнон с радостью. — «Ибо ты не царь, а всего лишь глупец, который не может унять своё сердце!» *** Гектора нет. Славный защитник Трои — любимый её герой мёртв. Ахиллес убил его. А после превратил тело врага в месиво. По улицам Трои плач и стон. В этом видят лишь одно знамение: Троя падёт. Скоро всё закончится. –Ты поведёшь солдат на штурм города? — спрашивает Агамемнон тихо, так, чтобы слышал только Ахиллес, и не слышала даже грозная ночь. — С войной пора закончить, солдаты хотят домой, эта война затянулась. И по праву горечи твоей утраты я доверю это тебе… Ахиллес качает головой: –Стены Трои всё ещё неприступны. Мы уже не первый день пытаемся пройти в город… –На этот счёт не беспокойся, — Агамемнон усмехается, — не все сильны в военном деле, некоторые действуют с хитростью. Одиссей, поди сюда! Одиссей покорно подбегает к своему царю и разворачивает лист пергамента. Ахиллес изучает его быстро, с ревностью — ловко придумано! Ахиллес бы так не смог. –Поведёшь солдат? — царь ждёт ответа. Ахиллес неожиданно колеблется. Он хочет к воде, в озёрной глади. Там, где было что-то тихое и славное. Там, где Ахиллес сам себе казался мелким и ничтожным. Ему хочется окунуться в эту воду. Кажется, что так вся кровь врагов, впитавшаяся в его душу, наконец, будет смыта. –Ты поведёшь солдат? — Агамемнон повышает голос, но Ахиллес не вспыхивает и как-то тихо отзывается: –Я должен увидеться с матерью. *** –Я окунула тебя в реку Стикс, чтобы выжечь всё смертное, что было в тебе от твоего подлеца-отца, — так встречает сына Фетида, так заговаривает с ним, опережая его приветствие. — Твой отец, как все эти смертные, поднял жуткий крик! Но я смеялась. Я знала, что сделала тебя неуязвимым, ну…почти. –Почти? — Ахиллес чувствует робость. На поле битвы он горец и герой, а здесь? ему чудится, что он снова мальчишка и его мать решает, позволить ли ему по результатам недельного труда, прогулку. –Я держала тебя за пятку, — Фетида усмехается, и тут же серьёзнеет. — Зачем ты пришёл? –Я…– Ахиллес вдруг понимает, что и сам не знает, зачем он пришёл к ней. По-хорошему, мог бы уже властвовать в Трое! — Мама, а ты гордишься мной? Ещё один вопрос, который так важен Ахиллесу, и который так долго зрел в его сердце. Им гордились солдаты и полководцы, отмечал царь и враги. Но мама?.. –А разве ты завоевал всю славу мира? — удивляется Фетида и что-то разбивается в сердце Ахиллеса, ранит его. Может быть снаружи он неуязвим, но внутри… Нет, ни один Стикс не выжжет из смертного ни души, ни чувства. Ахиллес чувствует, как глаза его наполняются слезами, и Фетида морщится, тоже это заметив: –Перед солдатами на разревись. Они не пойдут с тобой в Трою! –В Трою…– шепчет Ахиллес, и странное предчувствие колет его куда-то под рёбра. –А куда ж ещё? — с раздражением отзывается Фетида. — конечно же, в Трою! Там ведь будет битва. Будет. Конечно будет. Ахиллес даже не прощается с ней, уходит прочь и возвращается в лагерь в расстроенных чувствах. Кто-то бы это заметил, кто-то вроде Патрокла. Но Патрокла нет. у Ахиллеса больше ничего и никого нет, а остальных волнует лишь его присутствие. –В бой…на Трою! — кричит Ахиллес, потому что больше не знает дороги. *** Троя пылает. Белые стены древнего города чернеют, что-то трещит, хрустит, бьётся. Кто-то визжит, и трудно дышать в этом кровавом дыму войны. Ахиллес сражается без бешенства. Он ведёт себя как хорошо обученный солдат, но не походит в этом сам на себя. Он не рвётся к ступеням царского двора, не рвётся первым занять тронный зал, и его движения как-то ленивы. Разве это Ахиллес? Разве это герой? Но кругом дым и чернота, и солдаты едва ли замечают что-то неладное. Это замечает только сам Ахиллес, который ощущает с каждым выпадом меча всё большую пустоту. Перед ним, мешаясь с лицами живых, вспыхивают лица убитых им. Это отвлекает, и Ахиллес едва не пропускает удар. Вспоминается Хирон со своей заботой, что отравляла Ахиллесу детство, и тихое сочувствие Патрокла… «Я больше не хочу», — вдруг решает Ахиллес и даже останавливается от неожиданности посреди какой-то улицы, что стала местом побоища. Такие побоища сегодня на всех улицах Трои. Но Ахиллес непоколебим в своём нежелании. И только он это осознает, как понимает отчётливо и ярко, что не знает, чего хочет. –Точно не этого! — Ахиллес отбрасывает меч, выкованный с прилежностью Гефестом, и разворачивается, чтобы уйти прочь. Уйти в неизвестность, может быть к озеру, уйти, чтобы подумать. Шаг, другой, третий… Троя уже обречена, но всякий конец может быть разным. Уходить тоже нужно уметь. И умирать можно с честью. Младший царевич Трои — Парис не думал о том, что делает, когда схватился за лук и стрелы. Честно говоря, он и не целился даже в толком, но боги любят шутить, только шутки их смешны обычно только им. Ахиллес даже не понял, что за жжение вдруг в ноге? Остановился в удивлении и холод охватил вдруг его. Впервые Ахиллес в битве испытал ужас… «Этого не может быть!» Ахиллес делает шаг, но яд стрелы уже проникает в кровь. Ахиллес оступается и падает на колени, ненадолго — агония отбрасывает его навзничь — на потеху собственному удивлению. Ахиллес не чувствует боли. Досада перекрывает всё. И последняя мысль угасающего его сознания не о боли, не о собственной смерти. Она проста и куда более губительна, чем всё его горе: «Так кто же я? герой или глупец? Кто я, мама?» А затем чернота поглощает его дух без остатка.