Точка на карте

      Сколько я ни пыталась — поймать его взгляд, пересечься в коридоре, оказаться рядом в паузе между дублями, — поговорить с ХёнДжином наедине мне так и не удалось. Он избегал меня с той ловкостью, которая граничила с искусством: каждый раз, когда я делала шаг в его сторону, он словно растворялся в суете, оказывался у противоположной стены, увлечённо что-то обсуждал с оператором или внезапно вспоминал о срочном звонке. Он не смотрел в мою сторону — ни открыто, ни украдкой, — но я чувствовала, как его внимание, холодное и настороженное, всё равно касается моего затылка, когда я отворачиваюсь. Он понимал, что у меня почти нет шансов подойти к нему с вопросами или оправданиями за то, что он услышал. И пользовался этим безжалостно.       Услышанное…       Эта мысль въелась в моё сознание, как заноза, которую невозможно извлечь. У меня сложилось полное, почти параноидальное ощущение, что МинЁн произнесла те слова — «вы очень красивая пара с ЧонУком», — когда ХёнДжин стоял за моей спиной, не случайно.       Будто она рассчитала каждое слово, каждую паузу, каждый неуловимый поворот головы. Но чья это была воля — её собственная, каприз власти, или тонкий, расчётливый жест ЧонУка, который, возможно, попросил её об этом? Или же я настолько вымотана, настолько перестала доверять собственным ощущениям, что теперь придумываю заговоры в каждом шелесте, в каждом случайном взгляде? Я уже не могла отличить реальность от лихорадочного бреда собственной усталости.       Но что бы ни стояло за этим — воля случая или чья-то расчётливая рука, — я чувствовала себя лгуньей. Самой обыкновенной, низкой лгуньей. Ещё совсем недавно, глядя в глаза ХёнДжину, я улыбалась невинно и искренне, говорила одно — что ЧонУк для меня просто сопровождающий, ничего больше. А теперь он собственными ушами услышал, как креативный директор Vogue называет нас красивой парой и признаётся, что болеет за нас. Слова столкнулись с жестокой, неумолимой реальностью, и я не знала, как собрать осколки собственной правды воедино.       Сама МинЁн после нашего разговора потратила ещё несколько минут своего драгоценного, почти царского времени на главного фотографа — о чём-то переговаривалась с ним, кивала на раскадровку, улыбалась той своей ледяной, безупречной улыбкой, — а затем бесшумно покинула зал, оставив после себя лишь аромат дорогих духов и чувство выжженного пространства.       Я же осталась в этом шумном, гудящем улье съёмочной площадки и вновь принялась метаться — то к одному краю, то к другому, — в тщетной надежде перехватить ХёнДжина, объясниться, выдохнуть ему в лицо правду, которую он похоже уже не хотел слышать. Но и теперь каждый раз, когда я почти настигала его, возникала новая преграда: то статист с кабелем преграждал путь, то ассистент вклинивался с вопросом, то сам ХёнДжин с неестественной увлечённостью погружался в разговор с кем-то из ребят, делая вид, что моё существование для него — не более чем пустое место.       И я поняла. Остановилась посреди этого хаоса, вдохнула горьковатый воздух, пропахший озоном софитов, и приняла решение. Я оставлю его в покое. Дам ему время — пусть переваривает, перемалывает услышанное, складывает кусочки моего вранья в ту мозаику, которую он сам для себя создаст. Я не буду бежать за ним, не буду ловить за рукав, не буду унижаться мольбами. Всё, что можно было сказать, — уже прозвучало. Всё остальное теперь зависело только от него. От его готовности услышать не то, что он услышал, а то, что я хотела сказать.       — Вас что-то беспокоит? — раздался голос совсем рядом, мягкий и вкрадчивый, словно он боялся спугнуть меня своим вопросом.       Я стояла, глядя, как статисты ловко разбирают декоративную стену с окном, освобождая широкое пространство, где уже выстраивались в ряд новые фоны. Но взгляд мой скользил по ним, не задерживаясь, — я была где-то далеко, внутри себя, в том липком тумане, который оставила после себя беседа с МинЁн.       — Мне показалось, — продолжил голос, и в нём послышалась осторожная тревога, — что после общения с госпожой Ким вы слишком помрачнели. Она сказала что-то грубое?       Прежде чем обернуться, я прикусила нижнюю губу с такой силой, что на языке мгновенно проступил солоновато-металлический привкус крови. Боль отрезвила на мгновение, вернула к реальности, ведь меньше всего на свете сейчас мне хотелось демонстрировать лидеру, как сильно я на самом деле расстроена. Как внутри меня всё дрожит мелкой, предательской дрожью.       — Всё в порядке, — я обернулась с самой милой улыбкой, какую только смогла выдавить из себя, и встретилась взглядом с Чаном.       Его глаза — тёплые, внимательные, заботливые — сделали только хуже. В них не было ни любопытства, ни намёка на те игры, которые он вёл со мной раньше. Только искренняя, чистая забота. От этого улыбалось ещё тяжелее. Мысленно я уже бросилась к нему, уже прильнула к его широкой груди, уже чувствовала, как его сильные руки смыкаются вокруг меня, заключая в те объятья, что без слов обещают: «всё будет хорошо, ты справишься, я рядом». В своём строгом, безупречно сидящем чёрном костюме он выглядел до пугающего надёжным — той скалой, о которую можно разбить любую волну. И мне отчаянно, почти до боли, захотелось разрыдаться у него на плече и позволить себе быть слабой.       — Я надеюсь, что так и есть, — Чан улыбнулся, и на его щеке появилась та самая милая, тёплая ямочка, от которой я невольно искренне улыбнулась в ответ, — развеяв мрачные тучи хотя бы на мгновение. — Кстати, менеджер очень просил вас остаться до конца съёмки. Не переживайте, это не долго. Буквально пара кадров. Вы сможете остаться?       — Я останусь, — пробормотала я, и голос мой прозвучал глухо, словно шёл из-под воды.       И в ту же секунду дверь съёмочного зала с гулким, тяжёлым стуком распахнулась. В проёме показались участники группы в третьих, финальных на сегодня образах, один за другим вваливающиеся в пространство, все как один облачённые в строгие, с иголочки костюмы. Чёрный, угольный, тёмно-синий — цвета стали и ночного неба. Они двигались слаженно, но в то же время каждый сохранял свою неповторимую пластику. Я переводила взгляд с одного на другого, пока он не наткнулся на знакомый белокурый затылок.       ХёнДжин.       Он вошёл в зал последним, не поднимая глаз. Но когда его взгляд случайно, по инерции, скользнул в мою сторону и встретился с моим, я увидела, как его лицо в одно мгновение сделалось каменным. Тёплая искра, что ещё днем плясала в его глазах, погасла полностью.       Он отвернулся — резко, холодно, демонстративно, — и я услышала, как внутри меня что-то хрустнуло. Хрупкая нить, что связывала нас, лопнула с почти физическим звуком.       Я стояла посреди этого чужого, шумного мира, и чувствовала, как Чан всё ещё смотрит на меня с тревогой, а ХёнДжин — больше не смотрит вовсе. Между ними, между всеми ними, между мной и тем, кем я пыталась быть, разверзлась пропасть. И я не знала, как её перепрыгнуть.       — Кира, — вновь раздался мягкий голос Чана, но на этот раз в нём явственно проступила взволнованная нота, — я считаю, что менеджер не вправе вас так задерживать. Сегодня же не ваш рабочий день. Я думаю, вы можете уйти, если устали.       Его слова пробивались ко мне сквозь толщу самобичевания, сквозь тот липкий, вязкий слой стыда, что окутал меня за нелепую ложь, которую я сплела сама, не подумав о последствиях. Ложь, что обидела того, кого я совсем не намеревалась обидеть. Мысли, словно заевшая пластинка, возвращались к одному и тому же: к его холодному, отвернувшемуся лицу, к тому, как ХёнДжин — добрый, открытый, смешливый ХёнДжин — вдруг стал для меня недосягаем, словно между нами выросла стеклянная стена. И в который раз память услужливо подбрасывала картинки первого дня, когда я, неловкая и пугливая, ворвалась в их мир. Как ХёнДжин тогда был терпелив, как расслабленно улыбался, позволяя мне сбросить броню стеснительности, как он шутил и подбадривал, пока я не стала частью этого творческого организма. Как в итоге я даже заслужила уважение лидера. А теперь всё рухнуло в одночасье.       — Нет-нет, — буркнула я, снова обернувшись к нему, и на лицо моё натянулась маска той самой непосредственности, что должна была его успокоить. Или хотя бы убедить. — Я совершенно не устала. Мне в радость присутствовать здесь.       В этих словах была и правда, и очередная ложь, заботливо упакованная в искреннюю интонацию. Я устала. Безнадёжно, глубоко, до костей. Я была голодна — так, что желудок давно перестал подавать сигналы, смирившись с долгим молчанием. С самого прихода в эту студию я не съела ни крошки, не сделала ни глотка воды — и, наверное, это единственное, что спасало меня от более низменных, телесных желаний, вроде необходимости покинуть зал для посещения уборной. Я вдруг подумала, что это, должно быть, суперспособность людей, склонных к фанатичной усидчивости, — терпеливо сносить подобные физические лишения, глушить голос тела голосом рассудка.       Но вот в том, что мне было в радость находиться здесь, не было ни капли фальши. Каждое слово об этом было абсолютно искренним. И дело, разумеется, было не только в Чане — хотя его присутствие, его голос, его тёплая близость добавляли в этот коктейль ощущений свою особую, головокружительную ноту. Всё моё существо расцветало на съёмочных площадках, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Здесь даже пахло вдохновением. Здесь даже воздух казался гуще, насыщеннее. К тому же тот личный разговор в углу зала с МинЁн явно изменил отношение ко мне: больше я не чувствовала на себе холодного неприятия со стороны работников журнала. Только любопытство — настороженное, оценивающее, но уже не враждебное. Я стала для них кем-то. Или, по крайней мере, перестала быть никем.       — Я надеюсь, так и есть, — хмыкнул Чан. Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем требовала вежливость, словно он пытался прочитать между строк то, что я не говорила вслух. — После съёмки поговорим.       Он бросил последнюю фразу уже на ходу, разворачиваясь и направляясь в самый центр зала, где в ярком свете софитов уже собралась вся группа для финальных кадров. Его силуэт — стройный, подтянутый, безупречный в своём чёрном костюме — чётко вырисовывался на фоне светящейся стены, и я на мгновение залюбовалась им, забыв о собственных тревогах. Ведь пока и оставалось только стоять в тени, вдыхать этот пьянящий воздух творчества и ждать.       Спустя каких-то несколько минут в зал буквально ворвался Ли ДонСик — не вошёл, не появился, а именно влетел. На лице его сияла удовлетворённая, почти блаженная улыбка, такая искренняя, что я на мгновение замерла, пытаясь угадать: что же могло стать причиной этого солнечного настроения? Только самому Богу, наверное, было известно, что заставило его так сиять. Но едва ДонСик ступил на территорию съёмочного хаоса, его лицо в одно мгновение преобразилось: улыбка сползла, уступив место маске деловой серьёзности. Он стремительно направился к главному фотографу, бесшумно, как тень, устроился за его спиной, и теперь его глаза — цепкие, внимательные — впились в монитор. Он почти не вмешивался, но я видела, как его руки, делали едва заметные жесты, подавали ребятам идеи для поз: лёгкий взмах ладонью — повернись, короткий кивок — опусти голову, сжатые пальцы — напряжение в плечах. Он говорил с ними без слов, на особом языке.       Я смотрела на своего босса сейчас, и вдруг, как вспышка, меня осенило. Я наконец уловила то, о чём говорили мне и Чан, и ХёнДжин — каждый по-своему. На моей собственной съёмке ДонСик держался в стороне, почти незаметно, но при этом неустанно удерживал в поле внимания и площадку, и монитор, и итоговый результат. Он был сдержан, дистанционен — и ни разу, ни единого мгновения, не позволил себе вклиниться в процесс, не перебил меня, не указал на ошибку. Он просто следил. Верил в меня, в мой взгляд, в мою руку. И от этого осознания по моей груди разлилась тёплая, почти детская гордость. Дурацкая, глупая, но она разогнала усталость, прогнала смущение и нагло поползла по моим щекам, растягивая губы в улыбке.       Однако тут же улыбка растаяла, как дым над остывшим костром. Холодный, ледяной взгляд ХёнДжина — он стоял перед камерой, держал идеальный образ, профессиональную маску, но его глаза нашли меня, пронзили, и вся моя нахлынувшая гордость разбилась о его холод, как стекло об асфальт. Земля ушла из-под ног, и я снова почувствовала, что я — всего лишь я. Ладно. Сейчас я это заслужила.              Как и обещал Чан, съёмка продлилась относительно недолго. Последний щелчок затвора, последняя вспышка, и группа, вместе с ДонСиком, обменялась вежливыми поклонами и словами благодарности со съёмочной командой — формальными, но тёплыми. Затем все засуетились, собираясь прочь: кто-то снимал костюмы, кто-то проверял снимки, кто-то уже смеялся у двери. Суета, гул, эхо закрывающихся кейсов.       Я автоматически бросила взгляд на телефон. Экран горел холодным, тревожным светом, и в углу зловеще горела красным цифра: 7%. День стремительно клонился к закату, и вместе с ним умирала батарея моего единственного проводника в этом огромном, чужом городе. Я перевела телефон в режим ультра экономии, чувствуя, как внутри разрастается беспокойство.       — Не бросай меня, — беззвучно прошептала я, прижимая тёплый корпус к ладони, словно это был живой человек, готовый вот-вот испустить последний вздох.       Семь процентов. Это был приговор для того, кто не знал улиц, кто пока ещё слишком полагался на голос навигатора. Мне ещё так нужен был этот маленький электронный спаситель, но он умирал. И сегодня, возможно, мне придётся осваивать новый уровень игры под названием «Выживание в Сеуле без карты и навигатора» — уровень, который я не просила и к которому была совершенно не готова. Особенно после долгого дня.       Убрав телефон в рюкзак, я замерла посреди опустевшего зала, чувствуя, как пространство вокруг меня становится чужим и холодным. Растерянность сковала движения, заставила беспомощно переминаться с ноги на ногу. Гул стих, последние голоса растаяли в коридорах, и теперь лишь пара статистов бесшумно возвращала светооборудование на места, да тяжёлые декорации с глухим стуком вставали к стенам. Отвратительное чувство неопределённости накрыло меня с головой, как тёмная вода. Меня просили подождать, но я осталась одна в этой пустоте, и комната вдруг стала слишком большой, слишком пустой. Я не знала, куда себя деть, куда смотреть, на что опереться взглядом.       Когда последние штрихи уборки были завершены, ко мне подошёл самый молодой из статистов — худощавый парнишка с длинными, собранными в хвост волосами. Он перехватил мой растерянный взгляд и, даже не предполагая, что я могу владеть корейским, заговорил на английском:       — Я должен закрыть зал. Извините.       В его голосе не было ни грубости, ни сочувствия — только констатация факта. Он ждал, пока я уйду. Механически кивнув, словно кукла, дёрнутая за ниточку, и, подчиняясь его требованию, я переступила порог. Дверь с мягким, шипящим вздохом закрылась за моей спиной, и я осталась одна в длинном, тускло освещённом коридоре.       — Вот и что мне делать?! — пробормотала я мысленно, пока внешнее спокойствие сохраняло хрупкое равновесие. Голос в моей голове звучал раздражённо, панически. — Где я должна ждать менеджера?       ДонСик покинул зал одним из первых, даже не обернувшись, не оставив мне ни словесных координат, ни жеста, ни намёка на то, где мы должны встретиться. Я сглотнула ком в горле и решила двинуться в сторону гримёрных — хоть какое-то направление, хоть иллюзия осмысленных действий. Пальцы уже сами, по привычке, нырнули в рюкзак за телефоном, и я начала набирать сообщение менеджеру в гугл-переводчике, мучительно подбирая вежливые обороты.       С каждой секундой экран тускнел, напоминая о том, что заряда осталось уже всего 5 процентов. Пальцы дрожали от напряжения, буквы прыгали, я то и дело стирала написанное, начиная заново, и в этой лихорадочной спешке совершенно упустила из виду того, кто уже ждал меня в лифтовом холле. Он не подавал признаков присутствия до тех пор, пока сам не обозначил себя — голосом, лишённым всяких эмоций.       — Госпожа Кира, вы закончили на сегодня? — раздался спокойный, сдержанный тон.       Конечно. Как я могла надеяться, что МинЁн не расскажет ЧонУку о нашей встрече? Лёгкая, горькая ухмылка дрогнула на моих губах, не превратившись в улыбку. Я медленно обернулась и встретилась с непроницаемым лицом помощника Пака.       — Добрый вечер, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ещё нет. У меня ещё разговор с начальником. Вы давно меня ждёте?       — Достаточно, — отчеканил Пак, и голос его прозвучал настолько безжизненно, что я снова почти поверила, будто разговариваю с роботом.       — Мне жаль. Вы... — я на секунду замешкалась, подбирая слова, — я вполне могу самостоятельно перемещаться по городу. Вам совершенно не стоит...       — Если бы вы сами звонили и сообщали, когда и где вас необходимо забрать, — перебил он меня с той же монотонной, холодной чёткостью, — мне бы не приходилось тратить столько времени на ожидание.       Его слова хлестнули меня, как пощёчина. Я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.       — Но я не это имела в виду, — ответила я, и голос мой дрогнул.       В очередной раз мерзкий червь сомнения, омерзительно извиваясь, прополз по моему хребту, оставляя за собой липкий холод. Пак был не просто помощником, нет. Он был смотрителем. Надзирателем. Тенью, что ЧонУк приставил ко мне, не потрудившись поставить в известность.       Помощник Пак уже открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент небольшое пространство лифтового холла наполнилось голосом, в котором звучала властная, почти жёсткая нотка — та самая, что я уже слышала от Чана, когда он был серьёзен.       — Всё нормально? — он поравнялся со мной, его плечо почти коснулось моего, так что я почувствовала исходящее от него тепло — единственное в этом ледяном коридоре. Его взгляд, колючий и внимательный, упёрся в Пака. — Вам докучает незнакомец?       В голосе Чана звенел металл, и в этом коротком вопросе было всё — и защита, и угроза, и готовая взорваться решимость.       Пак, со всем своим врождённым умением держать лицо, сохранил идеальную маску услужливой вежливости — ни один мускул не дрогнул, ни тень эмоции не скользнула по его бесстрастным чертам. Он лишь слегка склонился в вежливом поклоне, сделав вид, что не уловил ни стальной интонации Чана, ни скрытой угрозы, что звенела в каждом его слоге. Его лицо оставалось непроницаемым, как фасад правительственного здания.       — Нет-нет, это господин Пак, — поспешила вмешаться я, вкладывая в голос всю доступную мне мягкость, чтобы сгладить остроту момента. — Господин Сон попросил его помогать мне, пока он сам не рядом.       Но мои слова, это неловкое упоминание ЧонУка, только усугубили ситуацию. Я увидела, как Чан сделал почти неуловимое усилие — его челюсти сжались, словно он пережёвывал камень, грудь под толстовкой поднялась от глубокого, сдерживаемого вдоха. Лишь на мгновение его лицо потеряло невозмутимость, но он быстро взял себя в руки, водрузил на лицо ту самую вежливую, официальную улыбку, что я так хорошо знала по интервью, и легонько склонил голову в ответном поклоне. В этом жесте не было ни тепла, ни искренности — только ритуал.       — Вы можете быть свободны сегодня, — заговорил Чан, и его голос приобрёл ту отстранённую, ледяную вежливость, с которой он обычно общался на интервью. Абсолютно непроницаемая маска, за которой невозможно было прочитать ни мыслей, ни чувств. — Госпожа Кира ещё нужна на рабочем совещании. А после её проводит сотрудник агентства. Можете не беспокоиться.       Пока Чан монотонно, спокойно, своим официальным, отрепетированным голосом излагал Паку простые факты, я не могла оторвать от него глаз. Он уже успел переодеться: деловой костюм исчез, уступив место уютной толстовке и потёртым джинсам, а непослушные красные локоны были спрятаны под чёрной шапкой. В этом неформальном облике он казался моложе, ближе, доступнее — и оттого ещё более недосягаемым. Я пыталась отогнать от себя нелепые, наивные мысли, которые, словно назойливые мотыльки, вились вокруг его внезапной защиты. Я твердила себе, что это просто забота коллеги, элементарная профессиональная этика, ничего личного. Но какая-то предательская часть моего сознания — маленькая, упрямая, лукавая — продолжала нашёптывать: «У его поведения есть причины. И эти причины лежат на поверхности. Ты просто не хочешь их замечать».       Я почти прислушалась к этому внутреннему голосу, почти позволила себе поверить, но тут же включила рациональность, прагматичность, ту холодную голову, что всегда спасала меня в сложных ситуациях. И снова, как мантру, повторила про себя: «Он просто заботится обо мне, как о любом другом сотруднике. Не более того. Не ищи скрытых смыслов там, где их нет».       Однако, кажется, Пак не собирался сдаваться. Его голос, всё такой же механический, лишённый интонаций, как у автоответчика, отчеканил в ответ:       — Я не могу. У меня приказ — проводить госпожу Киру домой.       Он произнёс это с той же непробиваемой невозмутимостью, с какой робот подтверждает заложенную программу. И в этой его безэмоциональной твёрдости было что-то пугающее — словно за этими словами стояла не просто просьба ЧонУка, а нечто большее.       — Правда, господин Пак, — затараторила я, делая шаг в сторону непробиваемого парня, словно пытаясь физически отделить его от Чана, от этого накалённого воздуха между ними. — Я доберусь домой сама. Вам незачем тратить своё время на бесполезные минуты, а то и часы ожидания. И я обещаю вам, что поговорю с ЧонУком...       Договорить я не успела. Словно порыв ветра, внезапный и необузданный, в коридор ворвался Ли ДонСик. Он, кажется, ни капли не прочувствовал того напряжения, что висело в воздухе, готовое вот-вот разрядиться искрой. Впрочем, он не сразу заметил Пака — его взгляд был устремлён на меня, и он уже начал виновато бормотать, не успев даже перевести дыхание.       — Госпожа Кира, я чувствую себя ужасно неудобно, — проговорил он, и лёгкий кивок головы заставил блеснуть линзы его очков — на мгновение они вспыхнули холодным светом, скрыв его глаза.       Вот только прежде, чем он успел продолжить, он резко замолк. Судя по всему, профессиональная интуиция, отточенная годами работы в этом беспощадном мире, никогда не подводила его. Он смахнул с лица виноватую улыбку, и его взгляд, ставший вдруг цепким и внимательным, скользнул в сторону Пака. Легкий прищур, почти неуловимый, — ДонСик пытался идентифицировать незнакомца, вписать его лицо в свою ментальную карту знакомых лиц. Секунда, другая — его раздумья не дали результата, но менеджер не стал зацикливаться. Короткий кивок, и он заговорил на корейском — ровно, деловито.       Пак, сохраняя всё ту же безупречную вежливость, отреагировал мгновенно. Он коротко поклонился, что-то тихо ответил и, буквально спустя несколько секунд, бесшумно растворился в полумраке коридора. Я проводила его взглядом, и внутри меня шевельнулась тревожная, холодная мысль: я чувствовала, что не пройдёт и минуты, как он доложит о произошедшем своему хозяину.       — Магия менеджера Ли, — хохотнул Чан, бросив на меня короткий, понимающий взгляд. В его голосе мелькнула тень усмешки, но он тут же стёр её, переключившись на перевод господина Ли.       — Я просто обязан угостить вас ужином! — заговорил ДонСик, и на его лицо вновь вернулось виноватое, почти умоляющее выражение. — Когда госпожа Ким сказала мне, что вы по моей воле стали заложницей работы без еды и воды, мне стало ужасно стыдно.       Он уставился на меня пронзительным взглядом — в нём не было приказа, но было что-то более сильное: искренняя, почти отеческая забота, которая запрещала даже думать о побеге.       Я было открыла рот, чтобы вежливо отказаться, сослаться на усталость, на телефон с умирающей батареей, на что угодно, лишь бы выскользнуть из этой ситуации, где каждый новый поворот подкидывал мне очередную головоломку. Но в тот самый миг, когда вежливый отказ уже застыл на кончике языка, его главный козырь — тот, кто стоял рядом и тихо, но метко вёл свою игру, — решил взять всё в свои руки. Чан, не сдвинувшись с места, не изменив ни позы, ни выражения лица, ровным, спокойным голосом добавил уже от себя:       — Не отказывайтесь. Мне тоже будет приятно поужинать в вашей компании.       Его слова упали в воздух, как камень в стоячую воду, и круги от них разбежались по всей моей внутренней вселенной.       И вот они — те самые наивные мысли, что пытались развратить мою рациональность, — вернулись. Зашептали, заискрились, заполнили голову глупыми, тёплыми, опасными картинками. Они были такими живыми, такими настойчивыми, что я почти физически почувствовала, как моя холодная, прагматичная броня трескается под их напором. Я смотрела на Чана — на его спокойное лицо, на едва заметный изгиб губ, на руки, спрятанные в карманах толстовки, — и понимала, что сейчас, прямо в эту секунду, я хочу сказать «да».       — Вы... вы тоже пойдёте? — вымолвила я тихо, почти шёпотом, словно пыталась спрятать свой вопрос от менеджера, совершенно забыв, что тот всё равно не понимает по-английски.       Слова вырвались сами собой, непрошеными, и я тут же пожалела о них, почувствовав, как щёки начинают предательски теплеть.       — Конечно, — улыбнулся Чан, и его голос прозвучал так легко, будто ответ был очевиден. Он слегка качнул головой, и в этом жесте мелькнула та самая усмешка, с какой взрослые умиляются наивному, но такому трогательному вопросу ребёнка. — Не молча же вам ужинать.       Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого простого, но такого многообещающего ответа. Он будет рядом. Весь вечер. За одним столом. И от этой мысли по позвоночнику пробежали предательские мурашки, которые я постаралась стряхнуть незаметным движением плеча.       — Мне неудобно... — начала я собирать отговорки, хотя внутри, где-то глубоко, маленький, отчаянный голос кричал: «Соглашайся! Скажи "да", дурочка!». Но голос разума, упрямый и привычный, продолжал твердить своё: «У них работы по горло, ты будешь лишней, отвлекающей помехой». — У вас столько работы... Я лучше не стану вас отвлекать.       — Прекратите, — вклинился в разговор менеджер, и я вздрогнула от его неожиданно твёрдого тона. ДонСик поднял ладонь в останавливающем жесте, и даже без перевода я поняла, что спорить бесполезно. — Мне не нужен перевод, чтобы понять, что вы пытаетесь отказаться из-за излишней скромности. И воспитания, которое, кстати, мне очень импонирует. Но я не приму отговорок и тем более не приму отказа.       Он шагнул ближе, и его глаза за стеклами очков сверкнули той решимостью, что не оставляла сомнений.       — Это будет своего рода ужин-приветствие новичка. Так что прекращайте скромничать.       ДонСик активно замахал руками, словно пытаясь сдвинуть меня с места физически, энергичными жестами создавая вокруг себя маленький ураган. Когда же его пантомима не возымела должного эффекта, он прибегнул к последнему, самому действенному аргументу — практически шантажу.       — И Кира, — он застыл, уставившись на меня в упор, и в его взгляде мелькнуло что-то театрально-обиженное, — если вы откажетесь, вы заденете мои чувства       Чан, стоящий чуть поодаль, наблюдал за этим спектаклем с едва сдерживаемой улыбкой. Его губы то и дело поджимались, а в глазах плясали смешинки — он явно наслаждался представлением, которое устраивал его менеджер. И в этом его молчаливом участии было что-то уютное, почти домашнее.       Я перевела взгляд с ДонСика на Чана, с Чана на ДонСика, чувствуя, как сопротивление внутри меня тает, как снег под апрельским солнцем.       — Хорошо, — я слегка поклонилась, принимая неизбежное, и на губах заиграла ответная улыбка. — Чувства начальника стоит беречь.       — Вот и славненько! — воскликнул ДонСик, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору, внося в тишину ноту бодрой деловитости. — Моя машина на подземной парковке. Идёмте!       Он развернулся и быстрым, уверенным шагом направился к лифтам, бросив через плечо короткий кивок — жест, приглашающий нас следовать за ним, как за капитаном, ведущим корабль в ночное плавание.       Я пристроилась рядом с Чаном, чувствуя, как его присутствие — тёплое, спокойное, невозмутимое — заполняет пространство между нами, делая его одновременно слишком тесным и бесконечно далёким. Опустив глаза, разглядывая собственные носки, я позволила себе задать вопрос, который мучил меня с того самого момента, как было произнесено слово «ужин»:       — А кто ещё будет? — спросила я как можно более непринуждённо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на то волнение, что клокотало в груди.       — Только мы втроём, — бросил Чан, не оборачиваясь, и голос его прозвучал с таким непринуждённым, почти будничным спокойствием, что я на мгновение застыла.       Его ответ был так лёгок, так естественен — для него, видимо, это был рядовой ужин с сотрудниками агентства, обычная рабочая формальность, не требующая ни эмоций, ни лишних размышлений. А вот для меня это было событие. Событие, от которого сердце совершенно забыло, что такое ритм. Оно то взбегало вверх, разгоняясь до бешеной скорости, как перепуганная лошадь, то вдруг пропускало удары, замирая на мгновение в пугающей, тягучей тишине, словно заработало внезапную амнезию и не помнило, как биться правильно. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, и надеялась, что полумрак коридора скрывает этот предательский румянец.       — Хорошо, — пробубнила я, когда мы все трое остановились перед закрытыми дверями лифта. Металлические створки отражали наши расплывчатые силуэты — ДонСик, деловой и сосредоточенный, Чан, расслабленный и невозмутимый, и я, сжавшаяся в комок собственных чувств.       — Вы не волнуйтесь, что уже поздно, — вновь затараторил менеджер, переступая порог прибывшего лифта и нажимая кнопку с мягким, почти музыкальным щелчком. — Ресторан недалеко от вашего дома, я вас провожу после!       Он повернулся ко мне, и в его улыбке мелькнула та самая отеческая забота, от которой на душе становилось тепло и немного неловко.       — Спасибо, — я слегка поклонилась.

***

      Морской бриз, ещё хранивший в себе тепло ушедшего дня, но уже явственно дышавший ночной прохладой, ласкал кожу лёгкими, почти невесомыми прикосновениями. Он играл с краями белой рубашки ЧонУка, шевелил волосы на затылке, приносил с собой солёный запах воды и далёких водорослей. Звёзды, отчаянно борясь с яркими искусственными огнями прибрежных отелей и ресторанов, скромно, одна за другой, занимали свои места на бархатистом ночном небосводе — робкие, но упрямые, как крошечные светлячки, пробивающиеся сквозь завесу городского сияния.       ЧонУк откинулся в плетёном кресле на террасе, и его взгляд устремился куда-то в туманную даль, где море сливалось с небом в единую тёмную бездну. Он только что завершил последнюю на сегодня деловую беседу — бесконечную, выматывающую череду совещаний, которые высосали из него все силы, оставив лишь тупую, ноющую пустоту в голове. Глоток дорогого рубинового вина обжёг горло, разлился по телу приятным, обманчивым теплом. Он отставил бокал на стеклянный столик — тонкое стекло тихо звякнуло о поверхность, — и на мгновение прикрыл глаза, наполнив лёгкие свежим солёным воздухом.       Тишина, наконец, накрыла его, как мягкое одеяло, и казалось, что можно просто раствориться в этом покое.       Однако назойливые мысли о Кире, отступавшие весь день под натиском рабочих задач, только и ждали этого момента, чтобы нагло вернуться. Они вспыхнули в его сознании ярким, почти болезненным огоньком — непрошеные, навязчивые, они тут же заполнили всё пространство, вытесняя остатки успокоения.       Пальцы ЧонУка сами потянулись к телефону, лежавшему на столике рядом с бокалом. Он оживил экран одним касанием, и холодный свет отразился в его тёмных глазах, делая их колючими, стальными. Открыв особое приложение — то самое, что он установил когда-то, не спрашивая разрешения, — мужчина нахмурился, и лицо его исказила откровенная гримаса недовольства. Губы дрогнули, сжались в тонкую, почти невидимую линию, а брови, словно два встревоженных крыла, поползли к переносице, собирая кожу в глубокие складки.                    Зелёная точка с подписью «К» — та самая, что должна была давно находиться в районе её дома, — светилась совершенно в другом месте. Не там, где он ожидал её увидеть. Он перевёл взгляд на часы и недовольство плавно начало перерастать в нечто большее: день уже стремительно клонился к полуночи.       ЧонУк незамедлительно набрал номер помощника. Пальцы его двигались быстро, почти агрессивно, и как только ему ответили, в голосе его зазвенела едва сдерживаемая сталь.       — Да, господин Сон, — помощник Пак снял трубку мгновенно, не дав ЧонУку услышать и второго гудка, словно он всё это время ждал этого звонка.       — Ничего не хочешь мне объяснить? — процедил ЧонУк сквозь зубы, и в голосе его закипала та самая холодная ярость, что предвещала бурю. — Я дал тебе одно-единственное задание. Неужели ума не хватает с ним справиться? А?       Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая мощь, что даже море, казалось, затаило дыхание.       — Если вы о госпоже Кире, то она сама отказалась от моего сопровождения, — ответил помощник Пак всё тем же спокойным, выверенным тоном, ни на йоту не дрогнув, — сейчас она на рабочем совещании.       — Какое совещание?! — рявкнул ЧонУк, и голос его сорвался на октаву выше. Он на автомате схватил бокал с вином, поднёс к губам и сделал внушительный, почти жадный глоток, надеясь, что изысканный алкоголь успокоит закипающую внутри злость. Но вино не помогло — наоборот, оно лишь разожгло огонь в груди. — Уже почти полночь!       — Я приехал за ней, как вы и велели, — продолжил Пак с ледяным спокойствием, — но госпожа Кира отказалась возвращаться домой. Она ушла в сопровождении господина Ли и участника группы, с которой работает.       ЧонУк замер. Пальцы его крепче сжали хрупкий бокал, чувствуя, как стекло упруго сопротивляется давлению.       — Которого? — выдохнул он, и голос его упал до угрожающего шёпота, в котором слышалась едва сдерживаемая опасность.       — Бан Чана, — ответил помощник с той же убийственной монотонностью, будто докладывал о погоде.       Несчастный бокал не выдержал. С тихим, почти музыкальным хрустом стекло лопнуло в сильных пальцах ЧонУка, и рубиновая жидкость смешалась с прозрачными каплями крови, стекая по запястью и пачкая белую манжету. Но ЧонУк даже не взглянул на порез — он смотрел в темноту ночного моря, и взгляд его был пустым и ледяным, как сама бездна.       Внутри него закипал холодный, расчётливый гнев — тот самый, что не знает пощады.