12. Неразумные замыслы

Гранд-канал не всегда шумный и праздничный. Независимо от времени суток, в некоторые часы он становится поразительно спокойным и безмятежным. Я сижу на пирсе, свесив ноги. Выкатившееся на середину неба солнце отражается в воде. Та настолько прозрачная — будто хрустальная, ярко переливается в солнечных лучах. Я кручу пальцами маленький складной нож. Его лезвие тоже блестит. Хотя в такой обстановке мысли должны быть мирными, на ум приходит что-то неподходящее. Если бы меня нашли прямо сейчас, смог бы я убежать? Прямо отсюда? Укрыться в узких улочках между домов… Венеция в этом плане — странный город. Можно днями пытаться отследить человека здесь, и все равно потерпеть неудачу. Я наблюдаю за покачивающимися на привязи гондолами и иллюминацией света на белоснежно-мраморном здании по другую сторону канала. Виски болят от напряжения. Я с самого утра такой, то ли пьяный, то ли невыспавшийся. После того разговора с Орсолиной… Иной путь, хм? Улицы запутаны, но я не так хорошо знаю о тупиках, чтобы это было преимуществом. Стены жмутся друг к другу, много балконов, окон, удобно соединенных крыш… Это проходит также незаметно, как возникает. Слабое эхо. Предчувствие. Зачерпываю ладонью холодную воду и брызгаю себе в лицо. Поднимаюсь, засовываю нож в карман и иду, куда глаза глядят. Решаю, что стоит побродить еще с час — постараться понять, почему же оно так настойчиво лезет в голову. Чье-то едва ощущаемое влияние? Ожидание битвы. На улице жара. Воздух полон душной влажности и дрожащего марева. Южное лето. Кровавые закаты и горящие рассветы. А меня мучает озноб. Какая-то потусторонняя прохлада. Будь погода немного другой, и мороз расписал бы на стеклах узоры. Даже не знаю, что конкретно меня так напрягает. Город преобразился, пожалуй. Или я просто взглянул под другим углом? Потенциальные укрытия, выгодные позиции… Нет, не уверен, что даже моя паранойя могла бы надоумить сражаться, когда силы далеко не равны. Я не солдат. Я просто стал поразительно безрассудным, вот что. Ведь считальцы уже знают, на какую часть карты смотреть. Убийцы, доносчики? Ловкие воришки? Кто бы ни пришел, вряд ли они ожидают настоящего сопротивления. Уж точно не от меня. Кишка тонка встречать врагов лицом к лицу, но… разве это мне нужно? Так говорил кто-то из моего прошлого. Прохожу по набережной, разглядываю сидящих на спускающихся к самой воде ступеньках людей, и словно вживую слышу голос. Вижу веселое смуглое лицо. Был у меня один знакомый, старый боевой товарищ — Кара Кемаль. С тех пор, как мы последний раз гуляли по еще не оккупированному Стамбулу, прошло много времени. Целая вечность. Он любил поговорить, а еще любил пообсуждать — мои недостатки, как личности и как единомышленника. Он называл меня последним трусом, но не очень злобно. Я не обижался. Он говорил, что никогда не доверял мне. Он говорил… — Знаешь что? Мы все здесь заложники ситуации. Партизанская война тем хороша, что прямо противоположна известным стратегическим правилам, и я не остановлюсь, пока англичане не уберутся восвояси, живые или мертвые! В нем всегда было что-то резкое. Необычное, как острый блеск радужки. Он точно знал что-то. О Грани. Наверное, теперь я начинаю понимать… Внезапно для самого себя останавливаюсь посреди дороги, вызывая недовольство прохожих. Партизанская война? Ох, Кемаль. Спасибо, я понял. Пусто смотрю перед собой некоторое время, а потом быстро шагаю дальше, жутко ухмыляясь. Мое нежелание уезжать из Венеции оформилось в план: раз уж никто не ждет от меня сопротивления, это отличная возможность для засады. А Кара Кемаль… Надо как-нибудь навестить его. Наверняка он будет рад видеть меня. Все же, однажды я спас ему жизнь. Как иронично. Улица приводит меня в наполненный тенями закоулок. Побитые ставни окон плотно закрыты, на натянутых между отливами веревках сохнет одежда. Задираю голову, осматриваюсь, и в какой-то момент осознаю, что это место просто кишит кошками. Они глядят на меня из углов, копошатся на балконах и крышах. Маленькие, пушистые, ласковые монстры. Чьи, интересно? Бездомные? Терпеть их не могу. Наглые существа. Да и на шерсть у меня аллергия. Одна кошка подкрадывается ближе и трется об мою ногу: черная, с поразительно яркими желтыми глазами. Я чувствую, как липкая дрожь ползет по позвоночнику. кис-кис-кис Деревянная, подгнившая от времени лестница прислонена к стене. Ведет на чердак. Чуть отпихиваю кошку носком сапога и становлюсь на первую ступеньку. Начинаю подниматься, молясь, чтобы подо мной ничего не проломилось. До земли метров десять. Совсем невысоко. Чердак даже не заперт, внутрь попасть легко. Я, пригнувшись, добираюсь до окна, которое выходит на оживленную улицу. Удобный вид. Осталось только дождаться правильного момента, зарядить пистолет и… Если и убивать, то только так. Беда одна не приходит, как и считальцы. Один выстрел — и меня поймают хоть они, хоть жандармы. Использовать Эбрехель… это даже не смешно. Война осталась в тысяча девятьсот восемнадцатом, законы вновь изменились. Значит, стрелять нужно так, чтобы никто не понял, откуда стреляли. Навыки у меня, признаться, средние. Никогда еще не жалел об этом так сильно. Нужно будет, если переживу эту авантюру, раздобыть оружие получше или взять уроки… Спускаюсь под аккомпанемент мяуканья. Мне все сильнее хочется чихать, поэтому прячу лицо в воротнике рубашки и бегу что есть сил. Хватит на сегодня прогулок, это становится небезопасным. Возможность поговорить у Орсолины найдется только вечером — хороший день, много посетителей. Ресторан наполнен личностями разной степени подозрительности. Некоторые просто здороваются со мной. Некоторые пытаются незаметно следить. Я уверен, что замечаю кого-то боковым зрением, но, повернувшись, вижу лишь неуловимую длинную тень. Орсолина говорит, что сегодня ее навестил ее друг. Понимаю намек и не выхожу из комнаты до заката. Пока заняться нечем, перебираю мелочь в карманах рюкзака. Помятые сигареты, пуговицы, монеты, иголки с нитками — все оказывается разложенным на кровати. Маленький выцветший лист похож на оторванный от конверта уголок, и на нем просматриваются начирканные карандашом слова. Это я писал. Как давно? Не могу вспомнить. Возможно, задолго до войны — половину букв прочитать невозможно. К счастью.

Не см…г… приех…ь… долго… …эксп…ция… усп…шн… …корабль? Крист…л. Ос…ова… заброш… Проклят… чт… …иск…ь? Не п…ним...ю… …пом…щь… Дюф…р.

Жадный огонек зажигалки сжирает бумагу. Охваченные жаром частички быстро гаснут на полу вместе с забившимися в сердце эмоциями. Нет, все-таки я могу вспомнить. К сожалению. — Чем занимаешься? — Орсолина, несмотря на свою суть, очень тихо ходит. Меня это немного беспокоит. — Избавляешься от улик? — От мусора, — нервно заламываю пальцы. — Давно не разбирал свой хлам. — Так зачем позвал? — она подходит ближе и садится на край кровати. — У тебя такой взгляд был… — Испуганный? — Ну, да. Скорее отчаянный. — Я подумал над твоим предложением, — блекло усмехаюсь самому себе. — Про «иной путь»... Осталось не так много времени. Ты бы не хотела отправиться со мной? Путешествие будет долгим. Если вообще когда-нибудь закончится. На самом деле, подобного не планировалось — одному бежать и прятаться проще. Однако и сила, и знания Орсолины могли бы мне пригодиться. Я все еще так мало знаю о том, во что собираюсь ввязаться… И все же, у моего Врага много сообщников. Глупо противостоять ему без верных товарищей. — Хотела бы, — без колебаний отвечает Орсолина. — Но ты же знаешь. Я слишком много ела из моря. В таком состоянии даже лагуну не пересечь. — О… — Но! — она широко, многообещающе улыбается. — Определенное вещество может мне помочь. Я давно этим интересовалась. — Тебе нужна моя помощь? — Я могу вернуть свою силу, — Орсолина щелкает пальцами. Искры не разлетаются. — По крайней мере, ее часть. Море слишком сильно меня изменило. Хокобальд занимался похожими случаями. Его эксперименты из Палаццо Дарио никто не забирал. Качаю головой. Тяжело вздыхаю, прикидывая варианты. Орсолина хлопает меня по спине, заставляя вздрогнуть.