Часть 1

Это было первое его убийство. Первый раз, когда он собственноручно выбил из чужих лёгких последний вздох. Первое. И, к сожалению, далеко не последнее. — Наган… Он всё ещё дышит. Сокол со смесью ужаса, презрения, замешательства и смирения смотрел на человека, надевшего геройский костюм и всего каких-то пару десятков минут назад этим героем вполне полноправно считавшимся. Из-под его рёбер , вязко и быстро остывая на одежде, вытекала кровь, и Таками был в полной уверенности, что верчёная пуля Леди Наган прикончила его бесповоротно. Но он ошибся. Чужая ладонь, в которой последними догорающими импульсами бился пульс, схватила Сокола за край штанины, а глаза не то в мольбе, не то в зверином отчаянии впились в лицо парня. Юное, зелёное, не утонувшее в вихре грязи и ужаса лицо. Сокол чувствовал, что становился старше с каждой секундой, на голый эпидермис покрываясь толстой коркой матёрости. Хорошо это или плохо — он ещё не знал, но понял, что перестаёт слышать доносящийся в потёмках сознания набат. Всё глуше и глуше, всё дальше и дальше. — Так убей. Добей его. Она бросила это так невзначай, словно попросила его выкинуть фантик от конфеты. С одной стороны — лежащий полу-труп, человек в гостях у смерти, с другой — олицетворение всех конфуцианских рестрикций в лице Леди Наган. Ослушаться приказа — такой мысли у подчинённого Комиссии не то чтобы не должно возникнуть, он должен похоронить её под толстым свинцовым куполом, чтобы даже крохотные частицы радиации непослушания не просочились в лобную долю. А любые слова, слетающие с уст Леди, автоматически приравнивались к приказам. — Я… — Соколу начало казаться, будто он задыхается, поперёк лёгких словно встала воздушная пробка, а к горлу стала подступать желчь. — Да, ты. Прикончи его уже, и давай побыстрее закончим с этим. Я проголодалась. Он ещё раз взглянул на Леди — она осматривала свою винтовку на наличие неполадок и прочищала её, не отрываясь от процесса. Как у выученной собаки, у Сокола в ладони появилось его же собственное перо, сложенное так плотно, что можно порезаться. Его и раньше обучали использовать свои перья как лезвия — но никогда ему ещё не приходилось использовать такое на практике. Голову страшно мутило, он окончательно прекратил попытки дышать — потому что, если попробовал бы, получилось бы что-то не лучше обыкновенной истерики. Теперь перо — в обеих ладонях, и он, зажмурившись, поражается тому, насколько мягка и податлива людская плоть под сокрушительным действием его причуды. Сокол не слышал ничего, кроме мокрых и чавкающих звуков крови под его же ботинками, гула в собственной груди и приглушённого отчаянием остервенелого воя, почти рёва в глотке. Через пару секунд его всё-таки вырвало. «Забрать» жизнь значило бы, что Сокол присвоил её себе. Но он просто выкинул её. Действительно — как фантик. Он откашливался, кровь на полу смешалась с его сегодняшним завтраком и это всё вместе пахло просто отвратительно, что он продолжил бы блевать от одного только вида или запаха, но его уже пустой желудок отвечал лишь холостыми потугами, и он, дрожа, наконец, успокоился. На губах кисло-ржавым ощущалась рвота и собственная безнадёга. — Закончил? — Сокол не успел заметить, как Наган подошла к нему — хотя, возможно, лишь остатками бокового зрения. Она присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и учительски похлопала его по вялой щеке, возвращая на землю. — Приведи себя в порядок. Мы уходим. В семнадцать лет Сокол принял боевое крещение. А ещё понял, сидя на холодном бетоне на коленях и пытаясь стереть с сухих губ остатки рвоты, что у него безбожно стоит на его наставницу. Создать собственное агентство, как оказалось, было делом весьма на порядок проще, чем нести на своём горбу бремя всех оплошностей Комиссии. Куча бумаг, волокита невообразимых масштабов, СМИ, лицензии, сертификаты… И всё это — к облегчённому дыханию Сокола (и к едва ли успокоившемуся сну по ночам) — однозначно справедливая цена за то, чтобы лишь одним отказом Комиссии продолжить сотрудничество не заплатить за впадение в безвременье и не пасть судьбой тех же, от кого он теперь на раз-два избавлялся по приказу. В Комиссии все всё прекрасно понимали — и так же выученно все, как один, словно куклы с кукольного театра, повторяли «Омедетō гозаимас» . Конечно, на Сокола теперь по очевидным причинам им удастся скинуть куда меньше заданий и миссий. Конечно, теперь количество его визитов в Комиссию сократится если не втрое, то вдвое точно. Конечно. Только вот навсегда от Комиссии никуда не спрячешься. Это он прекрасно освежает в памяти, когда в воскресный вечер в отправной точке видит Леди Наган — с винтовкой на взводе и волчьим взглядом. — Чёрт возьми, Сокол, я могла тебя прикончить! Леди Наган не кричала — она вообще редко такое делала, учитывая её ремесло — она шипела, склонившись над Соколом, которого буквально секунду назад сама пригвоздила к земле собственными берцами, направив на его голову винтовку. — Но не убила же, — улыбнулся Сокол, наверное, слишком фривольно даже для его манеры. Через секунду Леди сделала какое-то молниеносное движение, встряхнула Таками за грудки и оставила ярко болящую зуботычину. А затем и меткий, краткий и достаточно неслабый тычок в живот. Сокол скрутился и зашипел от боли, внезапно красным пятном разросшейся перед глазами. — Какого чёрта ты вообще здесь делаешь, сопляк? Леди Наган даже не думала отпустить его сейчас — очевидно, не в её нраве быстро остывать и радоваться удачному стечению обстоятельств. — Я просто патрулировал улицы, и, — ему пришлось приложить небольшое усилие, чтобы заговорить с прежней громкостью, — случайно наткнулся на вас. Женщина показательно закатила глаза, но всё, о чём мог думать Сокол в этот момент — это то, как было фантастически и непривычно близко её лицо. Хотелось ещё ближе. — Нет смысла выдумывать всякий бред. Зачем ты за мной следил? Ты знаешь, чем грозит нарушение протокола. И всё равно тебе нужно вклинить свой любопытный нос в каждое чёртово дело. Она отшвыривает парня на пол — всё такой же бетонный пол, который был на их последней миссии. Будто специально бетон заливают в тех местах, где принято иссыхать от физической боли. Сокол хорошенько прокашлялся, прежде чем заговорить вновнь, и сел. Теперь Леди стояла, смотря на него сверху вниз — и, очевидно, ожидая ответа. Честно? Сидеть перед ней почти на коленях было… До чёртиков доставляюще. — Нас больше не ставили вместе в миссии, — прямо сказал Таками. — Это из-за того, что я тогда обблевал всё его тело? Строгое безразличие на лице женщины в момент сменилось смехом. Сокол, честно говоря, опешил. Теперь, очевидно, настала его очередь недоумевать — глядя на смеющуюся Леди. Вообще, на самом деле, смотреть было до жути пугающе — она смеялась слишком печально. Такое зрелище не вызывало ничего, кроме мысли закрыть уши поплотнее и убежать отсюда. — Нет, — она попыталась привести себя в порядок, и издала последний смешок. — Нет, Сокол, юноша . Дело не в этом. И снова — мраморное спокойствие на лице с уверенными чертами. — Так в чём же? Наган покачала головой, и её губы тронула усмешка. Сокол не совсем понимал — над ним смеялась Леди, или над самой собой, но почему-то её выражение лица вызывало в нём смутную, запоздалую и зудящую тревогу. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза слишком прямо. — Это я походатайствовала больше не ставить нас вместе. Потому что я стала тем, кто научил тебя убивать. Решила умыть руки, понимаешь? Сокол качнулся назад всем телом. Какой-то металлический холод звучал в её тоне, железное разочарование. Тяжёлая печаль, невыносимое бремя — вот что слышалось в каждой её реплике. Каждой, сколько бы Сокол ни обращался к воспоминаниям. И ей, откровенности ради, достаточно качественно удавалось это скрывать. Но не в такие моменты. В пустой этаж недостроенного здания дунул поток воздуха — Леди Наган прикрыла глаза и расслабила плечи, когда ветер задел и всколыхнул её коротко стриженные волосы. Кажется, в предыдущий раз Сокол ещё не всё осознал. Однако теперь Он понял. Он понял, что тот недо-герой остался в живых не случайно. Что верчёная пуля была вогнана в тело с хирургической точностью, когда имеют значения не сантиметры, что там — миллиметры. Что траектория была специально подсчитана Наган, чтобы в лёгких и сердце бедолаги ещё трепалась жизнь, чтобы увидеть, как юнец этой жизни его лишает — всё намеренно и нарочно. Как горячую сталь — окунуть в ледяную воду. — Но ведь обратного пути, у меня, кажется, нет? — спросил Сокол, медленно поднимаясь на ноги и делая шаг ей навстречу. — Верно. Соколу восемнадцать лет, и до него доходит, что мир, хоть и видится местечком не сладким, на самом деле ещё более сложный. Соколу восемнадцать лет, и он понимает, что хочет видеть на лице Леди улыбку так часто, как это возможно. Просто и незамысловато — как пасьянс разложить. Этому бесхитростному ремеслу его ещё учила мама — когда денег на игрушки не было, а по углам были разбросаны ветшалые газеты и вздувшиеся от влаги журналы, лучше всего мама научила его складывать эту бумагу так, чтобы из листа получались умещающийся в детских ладошках птички, кораблики и самолёты. Лучше всего получались журавлики. Сокол толком не понимал, почему — то ли генетическая птичья склонность, то ли симпатичный внешний вид бумажных птичек, то ли тот факт, что птички в детском воображении могли разговаривать и были куда более приятными собеседниками, чем пресные кораблики и самолёты. Неизменным оставалось одно: едва Соколу стоило забыться на пару минут с листом чего-то в пальцах — по итогу в его руках каждый раз оказывался журавль. Заболтался по телефону, держа в руке чек, засмотрелся в окно в кафе, теребя пальцами салфетку. Неважно. — Сокол, это?.. — Леди осторожно указала взглядом, будто не была уверена в том, стоит ли вообще обращать на эту деталь внимание. Таками тряхнул головой и восстановил фокус взгляда. — Журавль. — Хвостик немного криво получился. — Да, не очень внимательно сложил… Сокол, как обычно, не придаст этому особенного значения. Это одна из сотен похожих друг на друга, как два яйца, конференций-встреч, не совсем понятного формата — но тогда им удалось пересечься. Но когда спустя неделю после собрания, у киоска с мороженым на какой-то набережной, Леди раскроет свой кошелёк, чтобы выудить из него тысячейенную купюру, среди бумажек и пластиковых карт он увидит своего журавля. И боже, это стало ему индульгенцией и оправданием. Это снесло ему крышу. Он делал журавликов из бумаги — хотел, чтобы она о нём вспоминала. Вспоминала? Помнила. Оставлял ей их на подоконнике (ради этого стоило узнать, где она живёт), складывал барные чеки (она всегда забирала), изловчался помещать в её карманы курток и брюк (и она даже не ворчала). Предельно эгоистичное желание по своей природе, верно же. Но он не совсем отдавал себе отчёта в том, что он продолжал их делать в первую очередь потому, что это было чуть ли не единственное, что могло удержать тонко бьющийся лучик их связи. Сокол по-человечески устал перманентно находиться в мире, где в любой момент всё может перевернуться с ног на голову, где из жизни по щелчку пальца уйдут те, которые, казалось бы, должны были быть рядом всю твою вечность, в мире, где у тебя не остаётся ни одной соломинки, за которую можно было бы ухватиться хоть фалангой пальца, в мире, где нет ничего людского, кроме сухой бюрократии и пропитанных бесчеловечьем организаций. Ведь в жизни… должно же было остаться хоть что-то хорошее? Хоть крупица счастья и радости, хоть лучик надежды за непроглядным смогом ужаса. Жизнь в принципе несправедлива. Сокол понял это уже давно. Смирился — чуть позже, но всё-таки тоже довольно быстро. И эту несправедливость никак не устранить. Никак. Она всегда будет здесь. А когда мир несправедлив, у тебя есть всего одна главная задача — спасти себя самого. Вторая — посильно спасти других. Не сетовать на то, что ты не был спасён другими. И всё, что ему оставалось в этом мире, на своём собственном, возможно, очень коротком отрезке времени — это просто жить и выполнять то, что правильно. То, что до́лжно. И если последней песчинкой, сохраняющей покой в этом смутном мире, окажется его, Сокола, улыбка, то он бы хотел быть этим светочем. Просто потому, что у героев должно быть столько свободного времени, чтобы они не знали, на что его потратить. — С новым годом, сенпай. В его голосе слышится мягкая, бархатистая улыбка, в тишине по ту сторону провода — тихая усмешка с закрытыми глазами и качанием головы. — И тебя с новым годом, Сокол. Не идёшь в храм? Её голос уставший. Спокойный и совсем не радостный. Кажется, она совсем не отмечает. — Нет. Пойду завтра, наверное. Сейчас там очень много людей. — Верно. Ну же. — И получается, что ты сейчас просто ляжешь спать? Это что, поддразнивание с её уст? — Ну, мама уже легла, а мне… совсем не спится? Уже отгремело сто восемь ударов гонга, уже съедено новогоднее угощение, которое мама купила в ближайшем комбини, но свято клялась, что она приготовила его сама (Сокол почти не корил её за это), в материнской спальне расстелен футон, а он не знает, куда деть свою вторую руку, пока говорит по телефону. Одно твоё слово. — Ну, тебе стоило бы попытаться. — Одно твоё слово, сенпай, и ты знаешь, что я примчусь к тебе тут же. Он точно сказал это вслух. Тишина. Пауза. Точно ухмылка на том конце. — С наступившим тебя новым годом, Сокол. Спокойной ночи. Гудки и неподдельно-странное разочарование от собственных надежд. Соколу девятнадцать, и он свято уверен в том, что понятия не имеет, что такое на самом деле любовь. Ветер дует — трава склоняется. В своём почтовом ящике он обнаруживает бумажного журавля. Соколу, верно, нездоровится. На журавле виднеются осколки почерка. Быстрого, почти скоропись. На крыле, вконтраст аккуратно — Соколу. Ему точно нездоровится. Он уже не помнит, как быстро развернул оригами, расправил все заломы с педантичной дотошностью, сжал бумагу до побеления пальцев (на ней что, брызги крови?..). Да, она. Точно была она. Это послание — последний жест ко мне доброй воли — согласился передать один мой хороший знакомый. Прости меня, и не ищи его. В этом нет смысла. Теперь — ты лишь часть моих историй. Забываются слова… Как будто совсем их не вспомнить. Но, знаешь, у меня всегда был вопрос. Как от городского мальчика так сильно пахнет морем? Я задала тебе этот вопрос однажды, и ты сказал, что ты только прилетел с Кюсю, а там всё пахнет так. Но это не правда. Ты всегда пахнешь чем-то… Таким. Так всегда умело сыпал на раны, сам того не подозревая. И в тот новый год… Надо было согласиться, мой дорогой. Жаль, что уже больше не получится. Если у кого-нибудь из богов есть генеральный план, тот, который понимают только они, я надеюсь, они смотрят на мир через твои глаза. Прощай, мой дорогой друг. Без подписи. Они никогда не знали имён друг друга, даже не пытались. Просто потому, что имя — это оружие намного сильнее его перьев или её винтовки. Таками случалось бывать на многих морях. Европа, Америка (разные её побережья), Африка, Индокитай, Аравия. Но Леди…она сама была как море. Не Средиземноморье точно — знойное и с оливковой оттенью, не Балтийское — с крышесносными утёсами и звенящими фьордами, не Карибское — расколотый надвое, мироточащий сладостью кокос. Соколу имелся случай там бывать, но всё было как-то… чуждо. Наган была… Чистое, Японское море. Умами. Конечно, он знает, что случилось с предыдущим президентом Комиссии, знает, где сейчас сенпай. Простил бы себя Сокол, если бы ему пришлось быть тем, кто снимает с телефона трубку и протокольно-сухо докладывает о только что совершённом ею преступлении? Нет. Если бы он оказался обернувшимся Орфеем, или прозревшим Идзанаги. Не простил бы себя. А вот Леди бы его простила. Но ветер дует — трава склоняется. Тело статичнее души и тем более разума. Тело поддерживает гомеостаз, душу же — ничего. Тело можно заставить двигаться без продыху и перерыва, это было проще — заставить себя скакать, напрячь своё тело всеми возможными способами и вариациями, лишь бы не дать тлетворной мысли, как песчинке, затесаться между шестерёнками изнывающего мозга. Леди была как забывшийся и вертящийся на кончике карандаша иероглиф, точно знакомый, но уже почти из памяти испарившийся. Ты всегда знал его, и видел, и читал — но что-то в этот раз ускользнуло. И нет прощения грехам твоим, Каина. Соколу двадцать лет, и, кажется, он только сейчас начал понимать, что с ним происходит. Сокол пока не знал, был ли он Икаром, сдерзившим слишком близко подлететь к жару солнца, или Фениксом, вновь и вновь восстававшим из своего же пепла. Скорее всего — кем-то вроде очень неплодородного гибрида, практически крайним звеном жизненной цепи. Белым шумом, радио-помехами расходятся по телу фантомные боли в крыльях — как атрофировавшееся подавно чувство стыда и смущения. Его нет, но о себе даёт знать мастерски, словно напоминая: ты ещё живой. Ещё дышишь и теплишься. Есть ещё порох в пороховницах. Сверху льёт нещадно, дует неприятный промозглый, до самых печёнок ветер, но в воздухе пахнет гарью и будто бенгальскими огнями — Леди падает в его руки. Человеку нужен человек. Тащить на себе нечеловеческое бремя скелетов в шкафу, которые знаешь лишь ты, которые ты не можешь рассказать никому — тяжёлая ноша. Человеку нужен человек. Поэтому он так хорошо понимал Твайса — тот уже устал метаться, устал ходить под Солнцем зазря и жить неприкаянно. Он вновь глядит в её глаза. А сверкали ли они когда-нибудь? И как в той давней песенке. 一度回れば。