Завещание (пятый аркан — Иерофант)

Жизнь бывает разная — стая птиц отвязная То от счастья небо мало, то в ней счастья нет Ты поймёшь, как всё отдал ей Когда на пороге дома встанешь у дверей Кукрыниксы, «Жизнь бывает разная» Возвращение в Дом далось легче, чем он предполагал. Волка в Доме больше не было, как и говорила птица, она, конечно, не снизошла до объяснений, что парень умер еще в начале лета. И не прилетела тогда, вот что Ральф действительно не мог понять. Если она так заботилась о состоянии Ани, то почему сразу не рассказала о смерти Волка? Или это она считала несущественным? Тогда почему он мог не успеть, что должно было случиться за эти полгода такого, что было хуже смерти друга, второй на ее памяти? В первые дни ему показалось, что девушка чувствовала себя совершенно нормально. Она почти не изменилась за прошедшие месяцы, разве что стала больше времени проводить в Кофейнике в непременной компании Валета с гитарой. Раньше он не замечал за ней стремления к всеобщему вниманию, а теперь вот прилюдные концерты. Пела она, конечно, очень хорошо, но, случайно услышав ее в этот момент, Ральф не мог отделаться от ощущения, что когда она пела, ее голос становился голосом птицы, к которому он уже успел привыкнуть за несколько встреч во сне. Алконост, так прозвали ее в Доме, впрочем, никто никогда не пользовался этой кличкой. И он начинал понимать, почему. Птицу совсем не хотелось звать. Остальное время ее не было видно и слышно. И даже, когда он совершенно случайно пересекся с ней возле столовой, девушка прошла мимо, как будто не заметила его. Что оказалось неожиданно неприятно, хотя Ральф считал, что морально готов к тому, что долгое отсутствие в Доме сотрет его из ее воображения. Видимо, так и случилось. А еще она вызывала ярое раздражение воспитательниц. Душеньке мозолило глаза то, что она так часто бывала на половине мальчиков, да и дружба с Валетом ее нервировала. Поэтому, когда о ней заходила речь в учительской, Ральф ни разу не слышал ничего хорошего. И, может, к лучшему, что ни Тени, ни Волка не было в живых, потому что он подозревал, что в таком случае Ани давно бы уже поселилась на его территории, чем довела бы Душеньку до инфаркта. Все это он отмечал краем сознания, не особенно погружаясь в данную тему. Пока что у него хватало других забот и загадок, с которыми надо было разобраться. Например, что делать с Лордом и его матерью. Время то неслось, то тянулось. И в один из дней он заметил в коридоре на первом Душеньку, конвоирующую свою воспитанницу к приемной. Судя по всему, тетка решила в кои-то веки навестить Ани, и это было подозрительно, потому что за прошедшие пять лет она появилась в Доме только однажды, когда привезла сюда девочку. Ральфу такое новшество не понравилось, поэтому он отловил торчащего неподалеку Коня, отвел его в сторону и настоятельно попросил помочь ему незаметно поприсутствовать на этой встрече. Конь упирался не долго. С одной стороны, его самого распирало от любопытства, с другой, Ральф был их воспитателем, так что он провел его в загроможденную всяким хламом каморку, располагавшуюся между приемными и актовым залом, где, прижав ухо к стене, можно было прекрасно услышать все, что происходило в приемной. А там уже звучал раздраженный женский голос: – Он, конечно, не заслуживал никакого доверия, но видишь, все-таки и в нем заговорила совесть. Пусть перед смертью. Все-таки. Клацнул замок сумки, простучали каблуки. – Это его письмо и завещание. Нотариус настоял, чтобы я все это передала тебе. Так что читай. Молчание. – Извините, – встряла Душенька. – Девочка, наверное, растерялась. Она потом все прочитает. Эту новость нужно переварить… – Было бы что переваривать, – снова раздраженный голос. – Ну, умер этот тип, так туда ему и дорога. Это моя сестра была так глупа, что повелась на его очарование, а нам-то что горевать? Был ей никем всю жизнь, так и умер. Нечего переживать. Ладно. Потом прочитаешь. Я, собственно затем и приехала, чтобы только передать. Не нужно тебе ничего? Снова молчание. – У нее здесь все есть, можете не беспокоиться, – заверила опекуншу Душенька. – Тогда я поеду. Скрипнуло продавленное кресло, Ральф рванул наружу и не опоздал. Он успел сделать вид, что проходит мимо по коридору, и увидеть, как они вышли из приемной. Душенька что-то взволнованно тараторила, но это было не важно. Ани шла одеревеневшим шагом, совершенно белая, с сухими глазами, неподвижными, как стеклянные бусины. Руки ее вцепились в пару пухлых сероватых конвертов. Это было очень плохо. Ральф поймал за рукав навострившего лыжи лога и шепнул Коню, что если тот расскажет об услышанном, кому-либо, кроме Стервятника, он лично оторвет ему уши и повесит их на стенку. Конь тряхнул головой, ужаснулся и убежал. Можно было даже не надеяться, что он не доложится Большой птице, но это Ральфа полностью устраивало. Он и сам уже думал о том, чтобы поговорить со Стервятником. Большая птица появилась в его кабинете вечером того же дня, не дожидаясь прямого приглашения. – Ты уже в курсе? – осведомился он, когда Стервятник подпер спиной внутреннюю дверь кабинета. – Более или менее. Конь сказал, что у нее кто-то умер, оставив завещание. Он не знает, кто это был. Но вряд ли ее тетушка так всех обрадовала. – Нет, завещание привезла именно она. Стервятник кивнул. – А больше родственников у нее нет, разве что, – он посмотрел вопросительно, – нашелся ее отец. – Посмертно, – кивнул Ральф, он уже успел поговорить с Душенькой и убедиться в своих подозрениях. Птица молча ждала продолжения, не дождавшись, процедила вопрос: – Зачем Вам понадобился я? – Ты самый близкий человек для нее в Доме. Он поморщился. – Макс был самым близким. – Макса нет. Волк тоже умер. – Она предпочитает проводить время с Валетом. – Сомневаюсь, что она при нем заплачет. – А почему Вы вообще решили, что она будет плакать? – удивился Стервятник, его с братом отдали в Дом почти сразу после рождения, так что он не понимал. Ральф протянул ему сигареты и закурил сам. – Я мало знаю про ее семью, – соврал он, – но она кое-что говорила при мне. Ее мать рассказывала ей об отце не только плохое, но и хорошее. И ей хотелось верить в то, что он был не таким уж плохим человеком. А сейчас она получила весть о его смерти и его письмо. Я не уверен, но она может подумать о том, что могла бы попытаться его разыскать, что он мог в ней нуждаться. Даже если бы она ни разу в жизни не слышала о своем отце, такие мысли могли бы у нее возникнуть, а она слышала. Так что ей будет не просто. И ей нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить откровенно, рядом с кем она смогла бы заплакать. Стервятник смотрел сумрачно, ему не хотелось снова сближаться с девушкой. Она была слишком сильным напоминание о брате. Но, в то же время, она действительно была дорога его брату. – Как ты считаешь, Макс оставил бы ее одну в таком состоянии? – прицельно выстрелил Ральф. Парень скривил рот, помрачнев еще больше. – Я Вас понял, и сделаю все, что от меня зависит, – бросил он и, не прощаясь, вышел. Ральф затянулся. Это не решало проблему полностью, он был уверен в этом. Если бы на месте Птицы был Макс – решило бы, но не так. Стервятник ей, конечно, поможет, но надо было сделать что-то еще. *** Она жила как во сне. Дни тянулись будто ей приходилось волочь за собой тяжеленный камень. Мысли путались, а сердце ныло от какой-то ядовитой пустоты. Наверное, со всеми так. Она уговаривала себя, что это просто тяжело для каждого – потерять семью. Последнюю надежду на близкого человека. Хотя это не было правдой. Душенька попыталась ее приободрить, сказав, что самое лучшее, что он для нее сделал – это оставил наследство. От этого стало не только больно, но еще и мерзко. Душенька не понимала, она не слышала рассказов ее матери. Туман, окружавший ее, то сгущался, то отступал, неизменно закрывая от нее весь окружающий мир. Бредя в густой пелене, погруженная в гложущую ее тоску и невеселые мысли, она чуть не влетела в преградившую ей дорогу высокую фигуру в черном. Подняв глаза, обнаружила, что смотрит на Ральфа. – Соболезную, – коротко сказал он. – Если захочешь поговорить, ты знаешь, где находится мой кабинет. Я всегда тебя выслушаю, ты знаешь об этом. Он знал. И волновался за нее, туман не мешал ей почувствовать это – его участие и тревогу. Не дожидаясь ответа, он ушел, а туман снова свернулся плотным кольцом, так что пару минут она стояла, не двигаясь. Вечером она постучала в знакомую дверь и вошла. Ральф отложил книгу и встал с дивана, жестом приглашая ее сесть. Сам он отошел к окну и достал сигареты. Ани сидела, разглядывая ковер на полу, нервно сжимала и разжимала кулаки, но воспитатель не спешил начинать разговор. – Я думала, Вы не вернетесь, – сказала она. Это была правда, хотя она и не собиралась упоминать об этом. – Я сам так думал, – просто отозвался он, – но вышло иначе. Тебе удалось подружиться с кем-то из девушек? Странный вопрос. Она подняла голову и вопросительно посмотрела на него. – Нет. Зачем? Им не нравится то, что я легко нахожу общий язык с ребятами. Да и сама я никогда не вызывала у них симпатии… – Ты просто не пробовала, – уверенно заключил он. – Задайся ты такой целью, у тебя бы получилось. Обаяния тебе не занимать и общаться ты умеешь. А насчёт зачем – тебе рано или поздно захочется с кем-то поговорить по душам. Извини, но я точно не смогу поддержать беседу о достоинствах того или иного парня, да и о моде. Он шутил, но внутри у нее было гулко и пусто. Хотя какая-то часть ее улыбнулась уголком рта в ответ на его шутку. – Человек не должен жить в одиночестве, – продолжил Ральф, внимательно следя за ее реакцией. – Он может, но такая жизнь будет очень горькой. Тебе такого не надо. – Но они умирают, – прошептала она, против воли выдавая то, что действительно волновало ее больше всего. Она привыкла доверять Ральфу, привыкла, что можно положиться на его силу и мудрость. – Мать, потом Макс, Волк, – все, кто мне дорог, для кого я что-то значу. Они все умирают, а я – нет. Теперь вот он. Помните лето? Те двое говорили, что отведут меня к нему, а я только испугалась. А теперь думаю… – Зря, – оборвал ее Ральф. Его лицо было суровым. – Не думай об этом. Они могли отвезти тебя куда угодно под этим предлогом и сделать с тобой что угодно. Ты не виновата, что он умер. Ты не виновата ни в чьей смерти. Она покачала головой. – Тогда почему они умирают? Что со мной не так? Лучше бы это я умерла. Тетя говорила, я – чудовище, и она была права. – Она говорила о птице. Да и даже если не о ней, она не имела права так говорить! Его твердый голос, как и его слова рассеивали туман и давали опору. Ей даже стало легче дышать, она только теперь поняла, что эти дни не могла как следует вдохнуть полной грудью. – Ты не должна так о себе говорить или думать. Понимаю, тебе сейчас бывает грустно, но ты не должна все время держать это в себе. Так нельзя. Подружись с кем-то из девочек. Поговори со Стервятником, – он поймал ее взгляд и опередил возражение. – Разговор с тобой его не огорчит. А, даже если огорчит – потерпит. В конце-концов, это он вытащил тебя тогда из палаты, – вот пусть продолжает в том же ключе. Слезы сбежали по щекам и она поспешно их вытерла. Но они словно пробили брешь в плотине, и она почувствовала, что плачет. От этого тоже становилось легче, хотя Ральф и не пытался успокоить ее. Просто стоял у окна и смотрел. А она плакала, вспоминая ночи в Могильнике, пока не почувствовала легкие прохладные объятия и не обнаружила рядом с собой Тень. Он приходил редко, но сейчас появился, чтобы ее утешить. После разговора с Ральфом ей даже удалось уснуть, в прошлые ночи у нее это не получалось, и она, чтобы не перечитывать по кругу завещание и письма, шла в Лес. Там ей становилось легче, впрочем, в Лесу в эти ночи она предпочитала дать волю птице, вместо того, чтобы оставаться собой. На утро ей уже было не настолько плохо. Туман отступил и спрятался куда-то в щели до востребования, но она не сомневалась, что он ещё не раз вернется. На завтрак ей не хотелось, хотелось почему-то петь, так что она забралась на подоконник, подобрав оставленную кем-то в коридоре гитару и неуверенно перебирала струны под щекочущую горло песню. Ничего путного у нее не получалось, но она не хотела сдаваться, пока рядом не остановился кто-то и не сказал хрипловатым голосом: – Дай лучше я. Гитару она передала безропотно, музыка ей никогда не давалась, если речь, конечно, не шла о флейте, и только потом подняла голову. Крыса пристроилась на подоконнике рядом и разглядывала ее через осколки зеркал на цепочках. – Дерьмово выглядишь, – обрадовала она. – Что петь собиралась? Она пожала плечами. – В голове что-то вертится с утра… – Ну так пой. А я как-нибудь подстроюсь. Говорят, поешь ты неплохо. Она снова пожала плечами и начала песню. Начинала она тихо, не уверенная в том, что струны в руках Крысы ее поддержат. Но потихоньку словам вторили звонкие щипки, и ее голос креп. «Это другая мечта В черном идет на покос, Это другая любовь Смотрит в прицел из окна», – звенело, отражаясь от стен. Перед ними вставал лес. Другой, не тот что ночью. Между похожими на колонны храма стволами расстилалась озерная гладь, а по ней уходил человек с окровавленными руками. И шаги его расходились кругами по паркету, добегая струнным звоном прямо к их ногам. «Мальчик мой, вот тебе нож, Вот тебе путь на восток, Алый рябиновый сок На рукавах, Тихий, израненный мир, Новый с другими людьми, – Больше и нечего здесь Отдавать». [1] – Неплохо, действительно, – оценила Крыса, когда песня закончилась. Она поднялась с подоконника и протянула ей руку. – Споешь со мной как-нибудь еще? Ани ухватилась за протянутую руку: – Конечно, – она попыталась улыбнуться, а девушка легко помогла ей встать и рассматривала ее из-под черной челки, на этот раз напрямую, а не через зеркала. – О тебе говорят всякий бред. Но ты в самом деле не проста, – резюмировала она свое наблюдение. – Рядом со мной умирают люди. – Да ну, – усмехнулась Крыса. – Это не так уж и плохо. И она ушла, прихватив гитару, внимательно глядя в пол под своими ногами. А Ани смотрела ей вслед и думала, что, похоже, Ральф опять оказался прав. Подружиться с кем-то из девушек будет не слишком сложно. Особенно, если это кто-то, о ком, как и о ней по Дому бродило множество нелестных слухов. Это внушало оптимизм, хотя, вроде бы, не должно было. [1] Немного Нервно, «Эхо шагов по воде»