Дотла.

      Мысли о костлявой желтоглазой девчонке, явно имеющей возможность посостязаться с Химико в количестве психических отклонений, пусть и тщательно скрываемых под эгидой особенной, только ей принадлежащей извращенной гениальности, не отпускали Даби уже пару недель. Он, кстати, совсем не уверен, что не думал об этом в последние полтора года — просто, вероятно, не замечал; а сейчас синюшная неумолимо заняла абсолютное большинство его высоких дум в каждую свободную минуту. Шутка ли — Рен примерно столько же не появлялась на базе, достаточно скупо отвечая на сообщения и всем своим естеством давая понять, что это было ее выбором — на какое-то время исчезнуть из жизни лиги в принципе. Это, возможно, и не было правдой, но ее серьезное "в ближайшие несколько недель обо мне даже не вспоминайте" и реплика Шигараки "не будем об этом" на логичный вопрос пирокинетика о местоположении напарника все-таки наталкивал на некоторые мысли.       Спустя пару ночных кошмаров и тревожных вечеров, можно было уверенно сказать: Даби в какой-то мере боялся за Рен.       То есть он, конечно, был в ней уверен — девчонка никогда не оставалась беззащитной и думала наперед, с недавнего времени начав даже самостоятельно таскать с собой чертов шоколад, но все равно было внутри что-то, противно скребущееся об остатки человеческой эмпатии и канаты почти болезненной привязанности — словно шкодливый кот обтачивал коготки о новую штору, на остатках тлеющей души глубокими зарубами было выведено имя Рене, не дающее ни на миг забыть о ее существовании и отсутствии.       Последние несколько дней смешивались из тысячи цветных оттенков в сплошное белое полотно, не давая даже выдохнуть, не почувствовав что-то, что...       Чтобы в принципе не почувствовать что-то.       Оставшись в одиночестве в звенящей при свете солнца тишине, получив лишь две быстровыполнимые задачи на неделю, он закрывался в невыносимо-светлой комнате девчонки и неоправданно много думал. Анализировал последние месяцы в лиге, вспоминал что-то из детства, отмечал изменения в себе и окружении, много курил и рассматривал ее неаккуратные заметки, хаотично разбросанные по столу.       Скрывшись с радаров, Рен как будто активировала в Даби режим рефлексии. Резко пропали неутихающие разговоры ни о чем, необходимость постоянно что-то делать или смотреть, вникать в ее философские речи (а ведь ему правда было интересно, как работает машина ее логики) и по сто раз на дню чувствовать холодные ручонки, нуждающиеся в тактильном контакте каждую свободную секунду. И, признаться честно (тяжелее всего было признаться самому себе), этого критически не хватало.       Он отчаянно пытался понять, в какой момент времени начал позволять ей слишком много; когда именно синяя макушка, редко сидящая на одном месте, стала самой собой разумеющейся неотъемлемой частью его будней и — особенно — выходных.       Ответы разнились.       Поэтому Даби глушил ее любимое дешевое вино и, на границе восприятия, пытался "думать, как бешеная". Не получалось.       На короткое "где ты?", отправленное Тодороки в отнюдь не трезвом состоянии после очередной вылазки, на которой его умудрились задеть (но сейчас некому было лечить его раны), генетичка спустя сутки проницательно ответила "в порядке, но не в курсе, когда вернусь". Знала, должно быть — Даби бы не писал, если бы не приперло так, что убивать охота. Но она все еще была на миссии по прямому поручению ментора Томуры (информацию о чем он практически выбил из последнего), а Тойя — потерянный, злящийся на самого себя и ситуацию в целом — проводил громкие ночи в штабе совершенно один, на шестой день ее отсутствия с непривычки почему-то начав мерзнуть, что было физически невозможно из-за квирковой терморегуляции. Рен, вроде, называла подобные штуки психосоматикой, рассказывая про какие-то исследования, когда мужчины, чьи жены ждали ребенка, переживали ложную беременность, что проявлялось очень стремными вещами, в зависимости от уровня самовнушения, вплоть до выделения молока. Рассказывала она об этом, кстати, невероятно уморительно, не теряя научного (пусть и упрощенного) языка и вида отпетого профессионала, будто изучала она этих псевдо-беременных мужиков всю свою жизнь.       С концом второй недели пришло осознание — он скучал. Хотя, казалось, вся способность к самоотдаче и необходимость в присутствии людей в жизни сгорела в голубом огне в его тринадцать вместе с именем Тодороки Тойи, на деле он оказался все еще безнадежно-человечным, потому что тоскливо, изнурительно скучал по галдежу где-то на уровне плеча и беспокойным девичьим рукам, постоянно тянущимся "проверить, жива ли так трепетно добытая чувствительность", а на самом деле тянущимися к его теплу в силу собственной мерзлявости.       Он обливал ее мысленно всеми возможными оскорблениями, заворачивал в одеяло угроз жесточайшей расправы и согревал в объятиях, обещая ограбить какой-нибудь супермаркет на хорошее кьянти и несколько часов слушать ее скучные истории о встречах с именитыми биоинженерами или печальные и порой смешные — о работе наемника, только бы она скорее вернулась — то, разумеется, были минутные слабости.       Потом он, конечно же, неизменно выносил оправдательный приговор, не в силах злиться на честно выполняющую свои лиговские обязанности девчонку.       И снова поправлял себя.       Рене не была легкомысленной застрявшей где-то между четырнадцатью и двадцатью годами девчонкой — Рене была женщиной. Женщиной, способной разрушить твою цепочку ДНК с расстояния пятидесяти метров, поднять давление до критической отметки за несколько секунд и подобным образом за пару минут свалить с десяток взрослых мужиков. Женщиной, которая не понимала классические шаблоны поведения и отношений, но любила за ними наблюдать. Женщиной-психопаткой, спустя полтысячи дней, проведенных бок о бок, ставшей ему отвратительно-близкой. Она точно не нуждалась в том, чтобы ее оберегали, но Даби хотелось ее оберегать.       В конце-концов, она была его женщиной.

***

      У Даби с детства был отвратительный характер. Ему об этом говорили все, кому не лень — от партнеров по сделкам до мутных типов на улице, у которых он периодически стрелял сигареты. Последние после подобных замечаний выживали с минимальной вероятностью.       Даби был грубым, эгоистичным, совершенно не фильтровал речь и никогда никому не подчинялся, из-за чего как следствие часто применял квирк. А еще он абсолютно не знал жалости: не щадил, если человек ляпнул что-то, что ему не понравилось, но извинился; не делил своих жертв по половому и возрастному признаку и проявлял хоть какое-то подобие сочувствия только к животным — обожженный всегда гладил и кормил уличных кошек и собак, попадись только возможность. Животные совершенно не похожи на людей — не испорчены обществом, навязанными идеалами и потребностью в ресурсах. Они просто живут, чтобы жить. Ему нравилась их искренность.       Когда-то уже слишком давно, когда Тойе — не Даби — было где-то в районе девяти, недалеко от жилища четы Тодороки разродилась и без того толстенная белая кошка, видимо, забредшая в их район в поиске местечка потеплее да побезопаснее. Котят было четверо (по крайней мере, Тойя видел только четверых): один белый, двое трехцветных и один рыжий с белыми-белыми лапами. Его-то — на фоне остальных выделяющегося, выглядящего бесспорно нелепо в этих белоснежных "гольфах" — будущий злодей пригревал за теплым воротником и подкармливал припрятанным с обеда тунцом, когда тот чуть подрос. Наблюдать за ним было до жути мило, и именно поэтому он однажды протащил кота в дом, пока родители не видят, и оставил в своей комнате.       Ночью рыжий скребся в дверь и мявкал, пытаясь выбраться на улицу. Это было причиной, по которой в его комнату заявился отец.       С утра кота в комнате не было. Как не было и единого животного в радиусе километра от дома, а Тойе с того дня запрещалось выходить из дома на следующие три месяца.       Эта ситуация дала ему один простой урок: не показывай никому, что тебе что-то дорого, иначе у тебя это непременно отнимут. Не показывай слабости — и никто не будет знать, куда бить, чтобы вывести тебя из равновесия. А отец после бил — и бил больно — и на тренировках, и словами.       Кто знает, что бы случилось, поговори с ним Старатель, а не действуй с ходу? Хотя это, если честно, уже звучит, как небылица. Но был бы у Тойи кот — он бы, наверное, никогда не решился сгореть. Не бросил бы своего друга, полностью от него зависящего; не посмел бы себя убить. Был бы у Тойи кот — он бы заботился о нем и гладил, когда было плохо, и гораздо проще переживал бы эту боль. Хотя, с другой стороны, был бы у Тойи кот — отец бы его, наверное, убил. В наказание за что-то, как жизненный урок или просто так, но обязательно отнял бы у него самое дорогое, чтобы Младший Тодороки и думать не смел о чем-то, кроме тренировок. Поэтому хорошо, что у Тойи кота не было.       У Даби кота быть не могло. Он несколько лет назад мог воспламениться во сне, внезапно пропасть на две недели и месяцами не питаться ничем, кроме заправочных бургеров. Сейчас Даби был в лиге — с лигой он бы своего кота ни за что не оставил — тут базируются все завсегдатаи психдиспансеров от Йокогамы до Ото. Именно поэтому он предпочитал при любой возможности гладить и кормить уличных животных, но ни в коем случае не заводить своих.       У Даби никогда бы не смог ужиться кот. Зато у него была Рене.       Странно сравнивать ее с домашним животным, но почему-то она ощущается именно так — возможно, из-за этого ее расстройства, которое не дает ей возможности понять мотивацию людей и кучу всяких обыденных вещей, которые для любого росшего вне железного занавеса человека были предельно ясны чуть ли не с рождения.       "Почему я не могу ударить кого-то на улице? Он же ведет себя, как мудак", "Зачем они дрочатся с этими бумажками, если их все равно никто не читает? Зачем вообще существует бюрократия?", "Какой смысл жить в узких общественных рамках, если человек от рождения свободен?" и еще пару сотен вопросов, которые она понимала причинно-следственно, но не видела в них смысла. Разумно, кстати, не видела — пирокинетик тоже понятия не имел, зачем вводить такое количество ограничений и мельчайше прописывать кодексы, а тем более — какой смысл в том, чтобы им следовать.       Именно эта ее не совсем адекватная, но вполне обоснованная сторона делала ее похожей на худющую синюю кошку — делает, что хочет; приходит, когда хочет; ест, когда придется и ластится к руке хозяина, которого выбирает сама, так открыто и доверчиво, что хоть нож ей к горлу приставляй, смотря в глаза — не дрогнет.       С Рен не было скучно — она могла говорить обо всем на свете, а Даби слушал — иногда с интересом, иногда — из-за скуки, а иногда пропускал слова мимо ушей, рассматривая окружающую обстановку или саму желтоглазую, думая о чем-то своем. Правда, в последние полгода он начал больше говорить вслух — как оказалось, это до одури приятно, когда тебя слушают и понимают, не пытаясь перебить или вменить что-то в собственных интересах.       Этого всегда не хватало.       А сейчас не хватало Рене.

***

      К концу третьей недели при попытке выяснить у Шигараки координаты напарницы пирокинетик лишился любимой толстовки — и почти жизни. Нарываться на ладонь Томуры было опасно, как и в принципе говорить с ним на повышенных тонах, но его ебанутая три дня не отвечала на сообщения и уже могла быть мертва, поэтому цель оправдывала средства. Попытка, однако, не удалась — единственная хоть насколько-то дельная вещь, которую услышал Даби, была фразой Курогири "Отправили ее, потому что она там выживет" — и не сказать, что стало легче. Если только немного.       Действительно легче стало, когда еще через два дня Рене наконец явилась: грязная, побитая, со спутанными волосами и тонким шрамом, пересекающим лицо от кончика левой брови до нижней губы — единственным, что пока был виден невооруженным глазом — и вместо того, чтобы бежать к боссу докладывать результаты вылазки, первым делом нашла погорелого и сжала в объятиях так, словно тотчас готова была осыпаться пеплом на пол. Единственное, на что его хватило — молча прижать генетичку к себе так же крепко, успокаивая расшатанную за двадцать два дня ее отсутствия нервную систему.       Он, кажется, был готов убить того, кто исполосовал ей лицо. Рен лишь улыбнулась, оставила смазанный поцелуй на горячих губах и метнулась в сторону пристанища Томуры, где провела следующие шесть часов.       — Скоро будет пиздец, огонек, — тихо выговаривала она, лежа у него на груди под утро. — Мы уже даже не на полпути к цели. Нам последние пару шагов осталось, — она поглаживала оголенные ребра, с особым трепетом проходясь пальцами по дорожками металлических скоб, — мы должны будем победить, слышишь? А если нет — покажем миру нашу идею и за ней пойдут, не сомневаюсь. Я, правда, скорее предпочту умереть, чем надевать блок-кандалы.       — Настолько радикально?       — Не ври, что сам не будешь сражаться до конца, — она улыбнулась так, что он кожей почувствовал. — Мы же беспощадные ублюдки, помнишь? — желтоглазая оставила еще один почти невесомый поцелуй на мужской груди. — Я скучала. Очень. Несколько раз была готова плюнуть на все и сорваться, потому что было так холодно, хоть там же помирай.       И Даби почти не понадобилось времени, чтобы ответить.       — Я тоже. — Пирокинетик прижал ее ближе. — Тоже скучал.

***

      Это безрамочное эфемерное «скоро», как бы не было абсурдно, наступило действительно слишком скоро.       И Тодороки чувствовал; догадывался, что Рене об этом знала. Не могла она просто так послать весь мир и Шигараки с его поручениями в том числе и проводить последние дни в своей светлой комнате, поедая стащенную у мимо проезжающего доставщика лапшу и бесконечно разговаривая с Даби обо всем на свете.       Пару раз она говорила о том, что не жалеет ни об одном своем решении, шраме и опыте, потому что все это привело ее сюда — в полуразрушенное здание, полное ментально нестабильных молодых людей, где у нее есть собственный маленький уголок и даже своего рода семья — такая же шизанутая, но абсолютно понимающая и сражающаяся за ту же идею.       Он тогда подумал, что она расчувствовалась и почти признавалась в любви — хотя это не то чувство, на которое они оба были способны.       А на следующий день, когда они вчетвером с Курогири и Тогой мирно разгоняли за барной стойкой чье-то высказывание о контроле рождаемости, на штаб напали.

***

      С два десятка про-героев окружили логово лиги так, что отступать было действительно некуда. Все разбежались по тем позициям, с которых было удобнее атаковать — тут либо ты, либо тебя. Рене, ожидаемо, мертвой хваткой вцепилась в Даби.       Они бежали в сторону северного выхода — там был хоть малейший шанс выбраться. Но опоздали — его уже оккупировали двое про. Поэтому все, что им оставалось — закрыться на складе провизии, лелея надежду на то, что Курогири, в первую очередь отправившийся за Шигараки, что сейчас сычевал на четвертом этаже, вернется.       Но у Рен надежды было минимальное количество. Только понимание того, что если придется пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы лига и их главная идея — мира без псевдо-героев, прогнивших до глубины души — двигались дальше — она, не раздумывая, решится на этот шаг. И, конечно, сделает все возможное, чтобы сохранить жизнь Тодороки Тойе — человеку, что стал ей ближе всех.       Рене уже сделала все, что могло бы ее держать — отомстила суке, что дала ей жизнь и относилась, как к универсальной технике; нашла идею, за которую не жаль положить жизнь, и — что главное — человека, который эту жизнь сделал ярче, теплее. Во всех смыслах. А ему еще предстояло свою месть вершить, идею нести, и жить — долго и счастливо.       Все было решено уже давно.       — Тойя, — начала Рене и тут же поправила себя, — Даби. Мы в полной пизде, но я готова лишиться всей своей крови, чтобы позволить тебе испепелить тут все по максимуму.        Он смотрел на нее бесстрашно. Безумно. С таким непоколебимым доверием и решимостью, что не было ни единого сомнения в том, что он знал: если они сегодня погибнут, то погибнут не просто так — во имя нового мира, за свою идею, расчищая путь к общей цели для лиги и последователей.        — Поздно бежать, — мужчина охватил маленькое бледное лицо руками и прижался своим лбом к ее. — Я, блять, никогда бы не подумал, что сдохну так уебищно и так красиво одновременно. И что с тобой, тупая сучья башка, — "и вообще не думал, что во мне все еще есть место для чего-то настолько контрастного и сильного, как то, что чувствую, находясь рядом с тобой". — Я бы хотел, чтобы ты спаслась, но ты настолько дурная, что не станешь.        — Я буду рядом, — канареечные глаза светились, непоколебимо глядя в бирюзовые, — до того момента, пока бьется мое сердце. Ты мне мертвым не сдался, как и жизнь без тебя нахуй не сдалась, — рукой она зарывается в жесткие белые волосы, а вторую возлагает на чужую. — Ты самый конченый ублюдок из всех, что я знаю. Я чертовски сильно обожаю тебя, и свое жалкое существование влачить без тебя не собираюсь. Поэтому я отпущу тебя только когда сдохну.        — Ебанутая. — Даби прижался к обветренным девичьим губам своими, улыбаясь так красиво и по-настоящему, что у Рен почти подогнулись колени. — Моя.       — Зажигай давай, горелка, — девчонка прижалась к нему настолько крепко, что послышался хруст костей. — Встретимся в аду.        — Мы будем им править. — Бросает он прежде, чем в горящее помещение врывается команда героев.        Все вокруг поглощает невиданной доселе силы синее пламя.