сентябрь

У Машки Сталь голосок до невозможности сладкий, как кленовый сироп. Так и тянет блевать. Киса смотрит на нее и мозги карамелизуются от приторности блядского образа одноклассницы. Она любит розовый цвет, шифоновые блузки поверх кружевных маек и вечно заплетает в волосы ленты. Она воздушна, словно зефир и пахнет булочками с корицей, на ее щеках перманентный румянец, словно малиновый джем. Кажется, Ваня никогда не видел ее без ванильной улыбки на лице. Сладкая, невинная девочка. Пока он после животного секса с очередной красоткой выкуривает косяк, Сталь собирает подписи для спасения местного парка, кормит бездомных животных и на повторе слушает давно не актуальный джаз. С целого она вызывает приступ тошноты своим таким складным и приторным образом. Ему кажется совершенно очевидным, что солнечная девочка общается со всеми, но не с кем не дружит. Она блять настолько ненастоящая, законсервированная в своем воздушном образе. Он ни раз встречал таких звонких, пестрых снаружи и бездонно пустых внутри. Девчонка — фарфоровая кукла, только тронь и она трещинами покроется. Скучно. Парень хищно скалиться, когда Маша поджимает по-детски пухлые губы. Солнечная девчонка неожиданно возникает между ним и уже изрядно помятым парнем, что на класс младше. В Кисе шкалит злость и желание завершить начатое, но блядская Машка Сталь смотрит на него своими глазами цвета молочного шоколада так, как никто раньше. Она смотрит в него. Ваня не успевает выплюнуть в лицо глупой девчонке порцию отборно ядовитых слов, Маша начинает первой: — Не бойся. — Шепчет, обнимая его в отчаянном порыве. И непонятно, говорит она это самой себе или ему. От нее кожа карамелизируется, заставляя понизить градус кипения внутри. Он впервые видит ее по-настоящему. Тепло ее тела обезоруживают, заставляют разжать кулаки. Ваня пытается оттолкнуть девчонку от себя, специально резко, грубо. И она падает на грязный асфальт школьного двора куклой. Вот-вот расплачется, думается парню, и он с жадностью готов впитывать каждую слезинку. Ладошки в кровь сдирает солнечная глупышка, а на пухлых губах все та же улыбка и зыбучие понимание в шоколадные глаза. Толпа вокруг замирает, и Киса утопает в звенящей тишине. Она не спешит вставать, не спешит плакать. Смотрит снизу-вверх, так интимно и безусловно принимающее. Его передергивает, когда Маша слизывает собственную кровь и ее капли вишневым соком остаются на пухлых губах. Тонкое кружева натягиваются между ними, душат обоих. Парень делает резкий рывок вперед, садиться перед чудной пташкой и сжимает небрежно чужие скулы. Ему думается, что на вкус ее кровь точно, как соленая карамель. Ему так хочется пустить глубокие трещины на ее раздражающе розовых очках, через которые она смотрит на мир. Боже, да она, наверное, за мир во всем мире. Отвратительно сладко и предсказуемо. Вот только глупыми объятиями и сладкой улыбкой насилие в мире не остановить, и Киса намерен вбить это в светлую головку Сталь. Он сильнее сжимает пальцы на ее скулах, заставляя вздернуть голову чуть выше. Кожа у нее нежная, тонкая. Раздражает. Как же сильно хочется оставить на ней лиловые разводы. Приторно сладкая Машка, наверно была сладкой фантазией какого-нибудь католика или простодушного кондитера. Они бы носили ее на руках и сдували пылинки. Вот только Киса не такой и сахар он ненавидит. Этот воздушно-сладкий образ его не пронимает совсем. — Да ты же в край отбитая, сахарная девочка. А она улыбается, на его манеру резко подается вперед и оставляет смазанный поцелуй на его переносице. Заливается своим звонким смехом и совершенно не пытается вырваться. Он слишком близко к ней чтобы не почувствовать, как фонит идеальный образ. На секунду парень уверен, что видел в глазах Сталь выворачивающий ее образ наизнанку огонек тихого безумия. Обжигает. Он кривит губы и небрежно разжимает ладонь. Машка в край поехавшая девка с вечным шлейфом корицы. — Вы оба, — срываясь на визг вещает учительница по истории. — В кабинет директора! Живо!

***

На все вопросы директора Маша дает лаконичные ответы, которые в своем содержании абсолютно пустые и бесполезные. У Кисы, впрочем, такие же. Их предсказуемо оставляют после уроков на час занятий с психологом для осознания своего неприемлемого поведения. Вот только у приторно сладкой глупышки совсем другие планы. Она, видимо исключительно для приличия, ожидает пятнадцать минут психолога, а после совершенно легко запрыгивает на подоконник, свешивая ноги по ту сторону. Киса вопросительно вскидывает брови, наблюдая за Сталь. Оказывается, у этого карамельного яблока внутри есть гнильца. Девушка перекидывает чуть вьющиеся волосы через плечо, смотрит на парня своим фирменно нежно-теплым взглядом, а после спрыгивает с подоконника, заставляя кусты сирени под окнами неприятно шуршать. Ваня смотрит и не может поверить в то, что эта тошнотворная девчонка вот так просто сбегает от, казалось, неизбежного наказания. — Ты идешь, задира? — Маша приходиться встать на носочки что бы увидеть секунду назад покинутый класс. Ее голос по венам гонит холодность непонимания. Почему она говорит с ним так, словно это не он толкнул ее на асфальт и назвал отбитой? Почему тепла от нее больше, чем от летнего солнца? Девочка фальшивка, девочка пустышка, наполняющая воздух вокруг себя пустыми калориями. Ее сладкий голосок насквозь пропитан вяжущей кончик языка ложью. Киса не хочет ей доверять, не хочет идти за ней, но почему-то встает и покидает класс тем же путем, что и Сталь. — Завали. Сквозь зубы кидает, стараясь не смотреть на ее бледное лицо. Вот только краем глаза он цепляет распускающуюся улыбку на девичьем лице. Ее ладошка, такая маленькая и мягкая, опускается на его запястье и тянет в сторону леса. Киса готов отпустить пошлую шуточку, но замечает директора на школьной парковке. И они бегут, а ее ладонь все еще на его запястье. С целого ему плевать, но внутри патокой на легких замирает этот момент. Машка Сталь, совершенно поехавшая блять, стоит им только переступить границу леса, скидывает кеды и разноцветные носки, улыбается шире обычного. Ему неловко с ней, но как-то привычно уютно. Она вскрывает понятие нормальности в начале сентября и своими нелепыми выходками. Машка Сталь была невозможной и гротескной на фоне пейзажей этого приморского городка. Говорят, ее бросила мать и теперь она на опеке у брата. Говорят, она была фигуристкой в Москве. О ней много говорят, но Киса никогда не слушал. Эта сахарная феечка была не его поля ягодкой. Совершенно приторная, как кокосовая стружка в белом сгущенном молоке. — Ладно, — голос ее становится бесцветным, совершенно чужим. — Задира, я пойду. И она, мать ее, уходит, перекинув кеды через плечо. Он смотрит на ее невероятно ровную осанку и босые ноги. Киса думает, что если бы сахарный диабет был человеком, то лицо у него было Машки Сталь. А потом она неделю не ходит в школу и снова Локон что-то говорит про нее. Киса не слушает. Старается выкинуть из головы весь этот калейдоскоп с приторно сладкой Сталью. В его жизни и так слишком много всякого дерьма происходит.

***

Она появляется в пятницу к концу четвертого урока. С лиловым синяком под глазом и ссадиной на скуле. Киса хмурится, а Сталь улыбается так, словно все идет своим чередом. — Извините за опоздание, — звонко и радостно. Она не дожидается ответа от учителя, не обращает внимания на одноклассников. Вся из себя такая космическая и сладкая девочка скользит между парт и занимает свое место. Она сидит за ним и шлейф сладкой корицы душит парня, манит обернуться. Киса мнет края тетрадки длинными пальцами, но не оборачивается, словно опасаясь увидеть в шоколадных глазах осуждение. Ее прикосновение к плечу вызывают мурашки, как мятный ликер. Внутри все тянет, а Машка пальчиками перебирает, протягивает сложенный пополам листок. Киса принимает его, но открыть не спешит. Крутит между длинных пальцев, усмехается. А потом звенит звонок и Мел тянет его к выходу, к Анжеле и свежему воздуху. Записка Сталь прячется в карман потертых штанов и вроде день начинает идти своим чередом. На физкультуру сахарная девочка не приходит. Локон говорит, что ее на машине забрал какой-то парень и Киса почему-то запоминает это. Сплевывает и советует Локону поменьше пиздеть. Ее записку он открывает только дома. Там аккуратно его профиль нарисован. Такой печально-задумчивый. Таким Киса не хотел быть, не хотел, что б его видели таким, но эта фальшивка клубничным джемом под кожу лезет. Он мнет рисунок, но не выбрасывает, оставляет на подоконнике лежать.