птичье сердце

— ты друга продал, это не по понятиям! — он мне не друг! — неважно. продавать людей вообще запрещено уголовным кодексом российской федерации! закон такой есть. илье чертовски невовремя нужно пошутить про ньютона. желательно про третий закон, его он отчего-то отчётливо запомнил. звучать он будет так: морж ударяет илью с той же силой, что и он, хотя илье для этого не обязательно даже двигаться. — да держи ты своего котёнка! — рычит усатый головорез и, соблюдая все законы физики, центростремительно запускает в илью злющего пашку.  паша летит к нему в объятия не как котёнок, хотя он встрёпан и готов в любую секунду зашипеть (илье, если честно, страшно вновь когда-нибудь увидеть его таким) — а, скорее, как птица, птенец даже: несмотря на весь его гнев, он отбивается слабо, руки-крылышки пытаются скинуть с себя чужие ладони. лезвие враждебного ножа всё расставляет по местам; едва трепыхавшийся паша замирает, врастая в илью спиной, и как будто закрывает своим телом… кого? одноклассника-двоечника-неудачника? друга-почти-брата? кого-то ещё? илья не хочет думать о том, что цена подкинутых часов — даже близко не такая красная, как его футболка, в которую вжимается лаевский. птичье сердце паши бьётся у него в горле, он раздавлен потерей того единственного, что ещё тянулось ниточкой к отцу, а илье в это время хочется по-детски цапнуть его за ухо зубами и опять сморозить какую-нибудь чушь — паша может даже не смеяться, а просто привычно закатить глаза: в воздухе илья всё равно услышит улыбку.  но паша не смотрит в его сторону. он в принципе, наверное, больше никогда не захочет на него смотреть.  илье кажется, что это был слишком рискованный план. и его почему-то пробивает такая дикая истерика, что он не может остановиться; он не слушает, какими обвинениями в него бросается пашка (да паша, павлик, лаевский, кислодрот — когда он успел стать кем-то другим?), осекается только, когда он говорит про погибшую маму. спокойно так, ровно говорит. у него, наверное, переболело, затянулось, зажило — если такое когда-нибудь может зажить. потому что потом он с таким пылом, проговаривая каждую букву, называет его трусом, что илье словно нечем дышать: вызывающий взгляд паши пригвождает к земле, и он правда не может шелохнуться.  — прости, я… не знал. про маму, — у ильи впервые нет путей отступления для того, чтобы обернуть всё в шутку.  у него вообще теперь нет никаких путей отступления. его единственный выход лежит в кармане — этот маленький голубой ключик в прямом смысле мог бы стать решением сразу нескольких проблем, но илья — действительно трус, особенно если паша всё-таки хочет так думать.  илью не спрашивали, он в этой истории неподходящий кусочек пазла, которому спилили выступающие углы.  — а никто не знал. вообще никто. никто не пошёл её спасать, когда она лежала там одна.  паша съёживается, нахохливается, чистит перья; смотрит своими птичьими глазами — наверное, он надеется, что исподлобья, — но получается пока только прямо в душу. его светлые ресницы подрагивают: илья не сказал бы, что парнишка сдерживает слёзы, но он определённо слышит, как паша ломается. весь он как-то в момент обесцвечивается и становится бледной тенью того паши, который вытащил немого бандита из горящей машины.  — стой. смотри, — илье нужно немедленно возвратить его к жизни. — настоящий. моржу я отдал ключ от почты. — зачем? паша правда такой глупыш, когда дело касается не его любимой химии или физики. на эсэмэски (сущий развод) мог клюнуть только такой ботан, как этот ваш лаевский. но действительно ли таким был паша? — капитан гик — мой друг. я ему верю.  — больше, чем мне? — слушай, один раз ты меня уже бросил.  — ну я же… вернулся.  тёмный деревянный дом с кучей вьющейся зелени на крыльце таит в себе меньше опасности, чем снова потерять пашино доверие. но препятствовать ему сейчас означало бы ещё сильнее подорвать и без того хрупкие отношения.  илья разочаровывается и жалеет об этом уже через пять минут, когда дёргает металлическую решётку погреба. отсюда невозможно помочь паше.  отсюда невозможно его защитить.  старший лаевский, папа паши, очень на него похож, но не столько внешне, сколько чем-то неуловимым — как прищуривается, когда нервничает, и как прокручивает часы на запястье. и ему лишь стоит заговорить, поправляя на переносице очки, как илья понимает, почему паша так беспрекословно пошёл туда один.  почему он поверил человеку, которого никогда не видел.  — я делал всё самое ненужное, лишь бы не быть с пашкой. он ведь после смерти мамы химией увлёкся. наверное, хотел быть похож на меня. ну, общие темы там… вот так живёшь под боком с живым ребёнком — и бежишь от него.  илья думает, что если он сейчас умрёт, задохнувшись под водой, то в этой жизни не успеет ничего.  — паша вас очень любит. он не верил, что вы вор, он спасти вас хотел… илья правда чуть не захлёбывается. он не знает об этом, но его спасает дурацкий телефонный рингтон и отчаянная пашина смелость, в которой когда-то нуждался немой.  может, илья бы тоже в ней нуждался. может, тогда бы он не поцеловал симпатичную девчонку, явно отдававшую предпочтение не ему.  слава богу, паша слишком рад встрече с отцом: он рьяно жестикулирует руками, и разлетающиеся рукава его рубашки сейчас и правда напоминают крылья. но потом он оборачивается, и илья отводит взгляд и горбится, сдувая со лба мокрые кудрявые пряди.  — извини, ты был прав… это была ловушка. у него нет хоть сколько-нибудь сил на ответ. остатки воды в лёгких отзываются кашлем, и илья просто надеется, что птенец-паша не додумается в эту воду прыгнуть, потому что он по глазам видит, что может. поэтому илье не приходит в голову ничего лучше, как провернуть недавний пашкин фокус с купюрой. в другой ситуации он, может быть, и задумался, а точно ли такое драгоценное полотно, за которым гоняется добрая дюжина человек, не подвергнется разрушительным последствиям огня. но ему срочно необходимо действовать, ведь для него чёртова пресловутая практика сейчас — единственная возможность выжить. поэтому, стащив из пашиного рюкзака антисептик, он думает, что остаётся только не накосячить.  картина полыхает факелом, как сердце данко, по ошибке оказавшееся в груди ильи. — если нужен чумовой учитель химии, обращайтесь! у него наконец появляются пути отступления и возможность скрыть свои настоящие чувства под шуткой, но илье не нужно такому пути следовать: крис цокает и улыбается, обнимая мелкую варьку, но совсем не смотрит на него. это за неё делает кое-кто другой.  пашины глаза светятся восторгом и солнечными брызгами. он цепляется за пиджак своего чудаковатого замечательного отца и открывает и закрывает рот, не в силах подобрать слова для «смотри, папа, это он у меня научился! это мой друг, папа, представляешь!». он выглядит так, как будто его птичье сердце вот-вот разорвётся на части. возникает острое желание снова щёлкнуть парнишке по носу. паша впервые так широко и искренне ему улыбается, и илья испытывает что-то похожее на тёплую благодарность.  (у него впервые нет путей отступления, потому что ему не хочется отступать.)