На заре

Когда Юдас был маленьким, то отец часто писал с него картины. Мальчик помнил, как Эварист усаживал его на небольшую скрипящую табуретку у окна и подолгу заставлял сидеть недвижимым в одной и той же позе. Он медленно и деловито открывал свои краски, щурился, подбирая тон, улыбался сквозь усы каким-то своим светлым мыслям, и в такие моменты вокруг его глаз собирались мелкие задорные морщинки. На золотистые локоны Юдаса падали закатные лучи; они отражались в юных глазах, а затем попадали на картину из-под кисти художника. Когда Эварист рисовал своего сына, они всегда разговаривали. Мальчику было скучно сидеть без движения, и он всласть заслушивался историями, что ему рассказывал отец. Пока Юдас смотрел в окно, подложив руки под голову и старательно позируя, головой он находился где-то совсем далеко, наверное, на теплой Сицилии или в затопленном людьми Мадриде, но никак не в Ли́лле, северном городке Франции, сидя у распахнутого настежь окна под ласкающими лучами солнца. В историях Эвариста всегда все заканчивалось очень хорошо. Принцессы выходили замуж, принцы правили до конца своих дней, драконы мирно спали, а простые бедные люди находили счастье в искусстве. Мужчина вообще считал жизнь искусством, и эта любовь передалась Юдасу. Голоса людей Эварист превращал в картины, перед сном вместе с сыном выдумывал невероятные приключения, которые сетовали им птицы, и обещал, что будет с мальчиком всегда и во веки веков. А Юдас любил его, наверное, больше жизни и наравне с богом. Однажды — вспоминал Юдас — чудесным осенним днем, когда отец был уже совсем стар, а ему самому едва ли исполнилось пятнадцать, художник усадил его на разваливающуюся табуретку рядом с распахнутым настежь окном, поставил небольшой холст на мольберт и принялся писать. Они опять говорили обо всем на свете. В тот день Юдас поведал отцу, как сильно он влюблен в Ирен, и как сильно ему хочется покинуть Лилль. — Почему мы не уедем отсюда? — вопрошал он. — Потому что я уже стар для этого, да и денег у нас не так много, — покачал головой Эварист. — Когда ты станешь старше, ты можешь ехать, куда тебе нравится, и я не буду держать тебя. Юдас мечтательно улыбнулся. — Я обязательно уеду! В Бордо, например! Или в Париж. Нет, не хочу в Париж, — там слишком много людей и трудно прокормиться. А вот Бордо... Я буду писать картины, как ты, прямо с борта корабля! Представь, как это будет здорово! Эварист рассмеялся в густую седеющую бороду. — А как же Ирен? — Ирен будет рядом. Она будет позировать мне в солнечной гавани, но ни за что не поплывет со мной. Женщина на корабле — несчастье. Юдас замолк. Он посмотрел за окно, где разгорался пожаром закат. На небе облака вереницей бежали от какой-то своей беды, их снизу подсвечивало желтым солнце, бликующее на крышах соседних домов. Мальчик слышал, как Эварист мешает краски. — Я так люблю закаты, папа, — тихо проговорил Юдас. — Особенно такие, как сейчас. Ирен их не любит... — Значит, где-то умер художник, — ответил Эварист. Сын отвлекся от созерцания. — О чем ты? — Понимаешь, Юдас, когда умирает художник, он встречает бога. А тот благославляет его и дает ему написать последнюю свою картину — новый закат. Так он прощается с этим миром. Юдас в мгновение побледнел. Его до глубины души поразили эти слова. Ему показалось, что они в миг стали одним целым с его душой, словно предначертанная истина, и больше ему не расстаться с ними никогда. Мальчик снова бросил взгляд в окно и отвернулся. — Обещаю, я напишу для тебя лучший закат, который ты видел в своей жизни, — улыбнулся отец, дописывая румянец на щеках своего сына. Тот же тяжело дышал, осознавая, что сейчас перед ним на небе горит божье благословение искусству. *** С тех пор прошло немало лет. Юдас вырос, женился, уехал из Лилля. Бордо встретил его огнями своей гавани и морским соленым ветром, которого мальчик так жаждал. Теперь мужчина, он писал морские пейзажи, копируя технику отца, и с печалью провожал каждый закат, какой только заставал за работой, памятуя о давно сказанных словах. Юдас почти не навещал Лилль, где торговал картинами из последних сил его отец — слишком далеко было ехать в ту сторону. Эварист стал совсем стариком, — сухим, желтоватым, абсолютно седым. Его руки сковал артрит, и теперь он почти не рисовал, а если и занимался любимым делом, то мало и плохо. Он стал подслеповат, с трудом узнал Юдаса, когда тот наконец его навестил. В один августовский день, когда во всю лили дожди, Юдас стоял с Ирен на балконе их дома. Они оба вымокли до нитки, устали, но были почему-то очень и очень счастливы здесь, в чужом городе. Чугунный портик под их пальцами был холодным и скользким, вода заливалась за шиворот, изо рта вырывался смех, когда Юдас целовал Ирен в светлый висок. Но внезапно ливень стих, как затихают дети, когда в комнату входит старший. Молодая пара рассмеялась и посмотрела на небо, где расступились громадины туч и открыли миру сверкающее как никогда солнце. В алые корабли оно превратило облака, в огненную реку — все небо, а ярко-фиолетовым окрасило фигуры прохожих внизу. Этот закат был поистине грандиозен: лучи били во все стороны, согревали и... будто прощались. — Где-то умер художник, — прошептал Юдас с печальной улыбкой на лице. Ирен положила голову ему на плечо, как вдруг раздался стук. На пороге стоял почтальон, недовольно протягивающий хозяевам дома вымокшее в дожде письмо. Юдас жадно распечатал его и упал в кресло, стоило ему только прочесть написанное. Ирен тотчас все поняла по одному лишь выражению его глаз. Юдас вскочил, выбежал на балкон и перегнулся через перила так, будто желал упасть. Он вглядывался в солнце словно в последний раз, и на глазах его стояли слезы. Где-то в Лилле умер один художник, и это правда. — Это твой лучший закат, папа.— сказал Юдас. Это был не закат. Это было искусство.