Глава 7. Рану всё равно не зашить

      В застеклённых коридорах башни за его отражением по пятам следуют звери. Они стелются у ног завихрениями когтей и шерсти, и вскакивают, бегут, стоит только сойти с места. Всегда бегут, даже когда еле тащишься, но это и неудивительно. В Умбре расстояния другие.       Они никогда не разговаривают, только глядят на него нечитаемым взором, всегда собираются на самой периферии зрения и разбегаются, едва повернёшь голову. Может, понять их не хватает опыта. Он давно не посещал Умбру — живую Умбру, откуда они скалятся желтоватыми от крови клыками. После… всего, пробивать Барьер стало намного сложнее, словно Барьер этот укрепился где-то изнутри, в самом Олеге. Может, спустя все эти годы, он попросту растерял доверие предков. Когда-то придётся отозваться на зов, перестать малодушно бегать, предстать перед судом воинов, что были до него, что живут в нём памятью рода, и ответить за ошибки. От своей природы не сбежишь.       В своём просторном, полном воздуха кабинете Серый, забравшись с ногами на диван, упорно стучит по сенсорной поверхности планшета одной рукой, другой — держит книгу, косит в неё то и дело одним глазом и отпивает время от времени вязкую жидкость из бумажного стаканчика. Переговаривается о чём-то, сам с собой, так привычно и обыденно на первый взгляд, но — Олег стискивает зубы — тут и там в разговор робко вступает незнакомый до этого третий.       У него звонкий и чуть подрагивающий голос, надави и — сломается хрустом хрупкого стекла. Попробуй подбери руками — исколешь все пальцы. А ещё — абсолютная непримиримость вкупе с полнейшим отказом выстраивать хотя бы видимость диалога. Он съеживался в ответ на любой, даже самый отвлечённый вопрос, норовил нырнуть на глубину собственного сознания, а если не выходило, поджимал пальцы босых ступней, утыкался в пол и шёл в наступление злыми едкими словами, дрожащими звуками на стыке согласных, будто и вовсе не хотел задеть, просто — вот так, получалось спонтанно. Просто накопилось за столько лет, и он неосознанно это из себя выжимал.       — Ты это сейчас так говоришь, — сказал он, пройдясь по Олегу многотонным катком в их первую встречу, всего лишь на безобидное «не зажимайся, пожалуйста, нам с тобой ещё жить». — А потом уйдёшь, стоит твоему наследию поманить тебя пальцем, — из лёгких выбило весь воздух, и что-то сверху опустилось на голову, припечатало по затылку тяжеленным молотом, а он безжалостно продолжил: — Ты можешь возразить, что это было давно и неправда, но Нордстрим показал обратное. Сергей думает, он может тебя задобрить, чтобы ты его не бросил, но я знаю: невозможно не хотеть свинтить от таких, как мы.       Сказал — и исчез до самой осени, а Серый смотрел на Олега виновато и попросил только:       «Прости».       Стоит Олегу сесть на диван, на него тут же складывают холодные ноги. Третий голос захлёбывается и растворяется в тишине — из оркестра пропадает флейта. Серый чуть поджимает уголок рта, но побег не комментирует никак.       Они крутились, словно на войне, словно это был не человек даже, а крепость, взятая в осаду, растянувшуюся на много недель, за ними — месяцев, вот-вот, и перейдёт в отметку года. Если он и поддавался, то мучительно и долго, как растягивают забитые связки: в год по сантиметру.       — С ним непросто, — заметив недоумённый взгляд, Олег уточняет: — с Серёжей.       — С малым?       — Да, с ним. Он мне не доверяет.       — Тебе это так важно?       — Он — это тоже ты.       Олегу не хочется, чтобы между ними оставалось недопонимание. Серый кивает.       — Дай ему время. Он о тебе мало знает, и почти ничего — хорошего.       Умом всё отлично рационализируется: это было, это прошло, и с этим ничего не поделать.       — Ты жалеешь? Ну, что ввязался в это.       Серый спрашивает спокойно, как бы невзначай. В мешковатом свитере на пару размеров больше, он весь домашний и уютный. Такой родной и немного потерянный.       — Даже если я когда-либо считал, что ты — худшее, что случалось в моей жизни, — ни разу за все годы, — то знай: ты и самое лучшее тоже.       Олег не знает, как выразить свои чувства словами — как правильно и как надо, до вершины ораторского искусства ему далеко. Поэтому он просит — единственное, что кажется ему правильным.       — Расскажи мне что-нибудь. Про Радугу.       «Про нас» не решается он сказать. Какое «нас», если он помнит только куцые обрывки? Олег не имеет право на это «мы», только на «ты», «вы»: Серый, Птица и Серёжа, наверное, тоже, — против «его» — маленького незнакомца. Но и игнорировать его он не имеет права: маленький незнакомец вырос в него — Олега — приложил руку к их взрослению, отпечатался в памяти Серого образом, который тот пронёс сквозь года. Серый откладывает книгу, планшет, накрывает им стаканчик, и долго смотрит на Олега. Примеряется к воспоминаниям. Говорит наконец:       — Ты иногда срывался посреди разговора на высокое наречие, и я не понимал ни слова.       — Правда?       — Да! Но у тебя плохо получалось, наверное, потому, — он подцепляет пальцем один из своих острых резцов, — что клыки ещё не отросли.       Он пинает Олега легонько, попадает по твёрдому выступу кости и со стоном подтягивает поражённую ступню к себе.       — А ещё я стащил для тебя однажды булку из столовки, и ты ходил смурной очень долго, будто этим я пошатнул твой статус добытчика. А потом втёрся в доверие к теть Тане — нашей поварихе, и таскал для меня булки в ответ, почти ежедневно. Тебя так ни разу и не поймали.       Олег тянется к его ноге, хватает и сжимает в руках, растирая ушиб. Твёрдые мышцы арки свода тяжело поддаются пальцам.       — Хочешь, я тебе стащу человека, который недавно ел булку из столовки?       На это предложение Серый вытягивает лицо, серьёзно и удивлённо, и вдруг заходится хохотом.       — Нет! — сквозь смех говорит он. — То есть да, мне было бы приятно, но я всё равно не почувствую эту булку в крови. Я же не Игорь.       Он приобнимает мягкую диванную подушку, откидывает голову на плечо. Заговаривает снова:       — Нам было по девять, когда приют умудрился выбить путёвку в какой-то задрипанный летний лагерь. Мне удалось там обменять у домашних пачку сигарет на упаковку фломастеров, и мы целый день рисовали пацанам татуировки за плату. Ну, как мы: рисовал я, а ты ходил и собирал дань. А под вечер вывалил передо мной всю собранную мелочь и попросил нарисовать огромного волка на всю спину. Я так смеялся: фактически, ты заплатил мне моими собственными деньгами.       — Что-то вечно, — Олег сжимает Серому на ноге большой палец, сгибает на пробу туда-сюда — проверить подвижность, а на деле — спрятать горящие щёки. Когда он всё же решается поднять взгляд, Серый улыбается, хитро и радостно. — Только не говори, что?       — У тебя на спине — копия моего рисунка из детства, Олег.       У него в голове пустота свистит полуистёртыми обрывками воспоминаний. Горькая предательница-мысль — как он мог это потерять? — сменяется ещё более страшной — что бы он потерял, настигни его первое превращение рядом с…? Иногда он чувствует себя заживо похороненным — виной и ответственностью, и тщетностью. Словно бессмысленность существования подбиралась исподтишка, кусала за пятки — самое болезненное место, говорило, как это бесполезно, как единственное — дорога, борьба и кровь — и только они и ничто более могли бы излечить от упаднических мыслей.       Если постоянно бежать, выгрызая право на жизнь, времени думать не останется. Если постоянно бежать, ничего не остаётся рядом, только — позади.       — Плохая была идея, — Серый берёт отложенную книгу, встаёт с дивана. — Теперь ты загнался.       — Нет, я… не знаю. Да, загнался, — признаться в этом ему легче, чем признаться себе. — И тебя загоняю. Всех вас.       — Всё будет в порядке, Волч, — пальцы так невесомо проходят по волосам, ложатся на шею, и упрямый холод обжигает кожу, Олег льнёт к этим пальцам — ближе, сильнее. Нос утыкается в колючую шерсть свитера, и Олег судорожно выдыхает, только чтобы понять, что всё это время не дышал. Жар внутри и стылость обвивающих в кольце рук растворяются друг в друге. — Это больше не повторится. Давай я расскажу тебе историю о магии?       Олег делает вдох.

***

      Зеленоватый кусок картона как влитой встаёт в пазы собранного пятачка пазла. У Димы просто невероятная способность различать оттенки цветов и подмечать мелкие детали. У Серого с Птицей в другом углу вырастает неясная фантасмагорическая картина, имеющая мало общего с рисунком на коробке. У Игоря с Олегом всё совсем швах. Игорь не похож сам на себя, путает очевидные кусочки и вносит больше хаоса, чем порядка. Он смотрит Юле, сосредоточенно выискивающей нужный край корабельной обшивки, куда-то в ухо, молчит, и лишь хмурится да вздыхает украдкой. Олег мысленно смиряется со своей брошенностью на растерзание пазлам. Он, в конце концов, когда-то тоже таким был. Верно, был?       — Мы выбили твоему Хольту лазейку в Систему сбора информации, — Серый с некоторым трудом соединяет море с испанским флагом. Он поднимает голову и улыбается: на этот раз действительно «они», словили на живца одного из губителей внутри системы и заставили работать на них. — При должной обработке он и тебе предоставит официальный доступ к своим базам.       — Вы можете хотя бы немного не говорить о работе? — взмаливается Дима. — Мы же отдыхаем!       Не прекращая поисков участков корабельных досок, Юля показательно морщится от такой бестактности.       — Критикуешь — предлагай.       — Ну смотри, — Игорь приходит на помощь, — давай про природу, например. Вот у меня как-то жили дрессированные клопы.       — Боюсь представить.       — Да что представлять! — тут же успокаивает он Юлю. — Было время, этих тварей в центре завались, ну и, естественно: пришли ко мне, нахлебались витэ, снаркоманились. Я как-то заметил, что иду по квартире, а за мной целый шлейф насекомых волочится. Похохотали мы с Прокопенычем тогда знатно.       Юлина рука с найденным пазлом замирает над картиной.       — Они ведь на углекислоту ползут.       — Думаешь, вру? — до глубины души оскорбляется Игорь.       Он пользуется этим, чтобы подползти ближе, якобы поддавить, хоть ни от кого не укрывается истинное его намерение. Незаметно Олег пытается скинуть хотя бы часть кусочков мозаики в сторону Димы, но это не спасает его от обязанности по сбору своей части. Моноцветный фрагмент ясного неба бесстрашно глядит на Олега в ответ. Стараясь не скулить слишком жалобно, он наугад вытягивает из поредевшей кучки один пазл.       — Как думаете, что ему нужно? — как ни в чём ни бывало продолжает Серый. Уточняет: — Хольту.       Под недовольный вскрик Димы, Игорь вытягивает вперёд ноги.       — Да как обычно. Накачка периферии оружием. Передел и расширение рынка. Наращивание капитала. Дело не в какой-то хтонической ящерице, она, ну, будем честны, даже непонятно, существует или нет, дело в капитализме как таковом.       Тело, подстёгнутое чужим скепсисом, движется само, и Олег сам не замечает, как оказывается на ногах, нависает над Игорем.       — Посмотри на мои шрамы, — удлинившиеся клыки мешают говорить. И когда только успел? — И скажи, что Змея не существует.       — Не заводись, Леж, — подняв руки вверх и лишившись опоры, Игорь чуть не валится от неожиданности. — Ну ты сам подумай. Шрамы хреновые, да и болят, наверное — жуть, но это же ничего не доказывает. Мы таким макаром и до бытия Бога дойдём.       — Кто-то же проклял Каина, — отзывается Юля.       — А Вы, регент Пчёлкина, распространяете опасную ересь и противоречите официальной позиции Камарильи. Какой пример Вы подаёте молодому поколению?       Он подбирается, устраивается поудобнее и продолжает:       — К тому же, только полные идиоты пойдут за образом сущности, кусающей собственный хвост. Даже в змейке на Нокии такой манёвр приводит к концу игры.       — Он кусает себя за хвост не потому что! — стеклянным взвизгом рассекает комнату Серый. Поняв вдруг, что все смотрят на него, он сникает разом, тушуется, добавляет совсем тихо, пристыженный своей вспышкой: — Это просто означает колесо.       Игорь кивает, серьёзно и важно, словно отмечая что-то в своём мысленном списке.       — Понял-принял. Дескать, Сансара. Да даже если он и есть, всё одно. Сидит у себя где-нибудь в страшном замке, шевелит граблями, — он подносит пальцы ко рту, имитируя биение щупалец, — ворочает элитами. Элиты устраивают войны, а страдает рабочий класс.       Он охает, нежданно получив по лбу высокоточным броском футляра очков. Напротив него взбешённый Дима, отвлечённый от своего благостного занятия, уже примеряется, чем бы ещё можно в случае чего запульнуть.       — Ещё одно слово об этом — и я вас всех загрызу, — мрачно обещает он.

***

      В ноги больно впиваются осколки стекла. Олег сильнее прижимает к себе Птицу, тот мелко дрожит и шипит от боли, но послушно утыкается носом куда-то в ключицу — ему больно и страшно, и не в последнюю очередь оттого, что свою боль и страх он кому-то показывает. С минуту назад он голыми руками громил любые подобия на зеркала, и раны на руках затягиваются отвратительно медленно: в башне из стекла и металла слишком много попалось поверхностей, способных отражать. Олег предлагал ему себя — залечить — но Птица отказался наотрез. Ступни тоже изранены, и стоило бы вытащить из ран мелкие стёклышки, но Птица хватается сильней, сминает до боли ткань рубашки — тише, родной — и по плечу расползается мокрое. Что его так напугало?       — Расскажешь, что случилось? — осторожно просит Олег.       Птица только мотает головой ему в плечо. Зато говорит, не поднимая головы:       — Ты линяешь, — и легко проходится пятернёй по волосам.       — Чуть-чуть, — Олег соглашается. Хотя он и старается не слоняться по башне в люпусе, иногда было невыносимо. Даже в хомиде чесался фантомный подшёрсток, который невозможно было не выгрызать, и, как следствие, повсюду летал пух. Птиц поднимает на него глаза, по лицу размазано красное, признаётся:       — У меня твоя шерсть и в глазах и в носу, и во рту — везде.       В осколках разбитых стёкол скалятся и рычат волки. Краем рукава Олег оттирает пятно у Птицы под глазом. Всё одно уже отстирывать.       — Не делай так, — просит Птиц.       — Как?       — Не жалей. Я не Серёжа. И тем более не этот.       Он сужает глаза и морщится. Раздражённо подрагивают крылья носа. Рассержен. Раздосадован.       — Нет конечно. Ты — это ты.       Черты лица смягчаются, и на секунду проступает испуг. Птица кривит рот. Прячет взгляд.       — Ты не обижаешься?       — На что? — не понимает Олег.       — Что я про него не рассказал, — и, не давая вставить слово, продолжает: — Я думал, если ты увидишь, — он поджимает губы и выплёвывает: — его, то или начнёшь брезговать, или ещё хуже — нас жалеть, — снова утыкается в плечо. Голос его дрожит. — А теперь я вот. Сижу и размазываю по тебе сопли. Совсем как он, только мелочь-то к тебе и на пушечный выстрел не подойдёт. Он родился из грязи, и он сам — грязь, я ненавижу, ненавижу, ненавижу его за то, кто он есть, за то, кем он заставляет меня себя чувствовать. А теперь получается что? Я сам не лучше.       Пальцы аккуратно забираются Птице в волосы, и Олег опирается головой о его макушку. Ну да, не идеальный. Но зачем ему идеальный, если он хочет — вот его, вот их? По правде сказать, он и сам был отнюдь не подарок. Носится со своим высоким предназначением, как с писанной торбой. Не умеет разговаривать словами через рот. Линяет, опять же. И сколько раз он ошибался. Но сколько бы он ни раскаивался, ошибки эти никуда не исчезнут. Они останутся с ним, с ними, до конца их дней, и будут подначивать и грызть. И кому как не близким можно открыться и понять, что в этом болоте самобичевания ты не один. Вторая рука рассеянно поглаживает Птицу по спине.       — Нельзя нести всё на своих плечах: когда-нибудь переломится спина, — с облегчением Олег замечает, что раны, в которых не застряли осколки, больше не кровят. — И есть вещи, которые никак не изменить. Твоя неотъемлемая часть не может и не должна становиться причиной стыда.       Ответом ему становится приглушённый стон в плечо.       — Посидим ещё немного? — просит Птица. — А потом хоть бинтуй меня. Обещаю не драться.       — Конечно.       Для них — что угодно.

***

      Тишину в спальне перебивают только стук клавиш да клацанье мышки. Согнувшись в три погибели, одной ногой в кресле, второй — беззаботно болтая взад-вперёд, Серый увлечённо рубится в какую-то игрушку. Наушники нацепил. Тонкий дисплей ноутбука одиноко светится в ночи.       Звери, горящие глаза и дыбом шерсть, не решаются переступить порог. Они воют, неслышно сквозь Барьер, и отступают дальше в тень.       — Серый, — зовёт Олег и только тут понимает, что ошибся. — Серёж?       Он вздрагивает и резко разворачивается, не удерживает равновесия и валится на пол, и кресло за ним, сверху. Едва Олег кидается на помощь, тот только судорожно цепляясь за пол руками, отползает дальше, пока не упирается спиной в высокую ножку стола. Наушники сбились, съехали куда-то к носу, второй каким-то чудом всё ещё висит на ухе.       — Сергей пустил меня поиграть в… в… — он то ли заикается, то ли не решается произнести. — В Firewatch, — всё-таки заканчивает он. — С-с-сказал, что остаток ночи мой.       Он сминает ворот футболки и рывками тянет наушники на шею, глядя в пустоту, словно ищет что-то внутри себя. Будто оправдывается за нахождение в теле.       — Прости, — Олег отступает обратно к двери, — я не ожидал тебя увидеть.       Не найдя в себе ничего нужного, Серёжа поднимается неуверенно с пола. Восстанавливает в положении упавшее кресло. На Олега старается не смотреть. Ненавистное чувство бессилия сосущей пастью припадает к трахее и тянет вниз.       Насильно мил не будешь.       — Если хочешь, могу уйти в гостевую спальню.       Серёжа кивает — давай, и, кажется, чувство побеждает. Олег сдаётся и разворачивается прочь, навстречу ждущим у порога волкам, но у самой двери в спину летит несмелое:       — Ты можешь обратиться в хиспо?       — Могу, — из темноты, отступая всё больше во мрак, щерят зубастые пасти мёртвые воины.       — Тогда, — Серёжа набирает в лёгкие воздуха, сколько только может, — сделаешь? — и ещё пару секунд шевелит беззвучно губами, подбирая слова, смакуя на вкус: — Останься.       Кости ломаются и собираются заново под другими углами, под толстой кожей ходуном ходят нарастающие мышцы. Густеет по всему телу шерсть, цвета блекнут, и на четыре лапы посреди комнаты встаёт чудовищных размеров волк. Носа касается холодная рука, проводит на пробу по морде, поглаживает за ушами — Серёже даже не нужно наклоняться, сейчас они почти одного роста — и тянет, в сторону широкой кровати, спать, и нельзя за ним не последовать, постукивая по полу длинными когтями. Он зарывается пальцами, носом в жёсткий мех, так и хочется сказать «ну ты чего, задохнёшься», но волчья пасть не позволяет, да и задохнуться Серёжа не может физически.       — Спокойных снов, Олег, — мычит он куда-то Олегу в холку, так тихо, что можно спутать с шумом собственного дыхания       Большой палец невесомо поглаживает края шрама на плече. Боль отступает.